— Товарищи, как приятно мне видеть вас подле себя… Давно уже вы были моей семьей… верные и благородные товарищи… и также честные люди!
Тогда большой Альфред почувствовал себя слабым, как маленький ребонок. Пурайль отвернул расстроенное лицо; Гуржа закрыл полные слез глаза, и Бардуфль в своем закоулке, зажав в кулаке платок, сдерживал рыдания, раздиравшие ему грудь.
— Терпение! — снова начал рволюционер. — Вы не даром потеряли свое время… Вы примете участие в подготовляющихся великих событиях… и как у всех, кто трудится для других, ваши сердца останутся молодыми.
Он закрыл глаза, погрузился в свою усталость и новые грезы. Когда затем он поднял веки, он спросил:
— Они убили еще кого-нибудь?
— Нет, — ответил Альфред, — они ранили еще двадцать человек.
— А "желтые"?
— Забастовщики едва успели их поколотить.
— Но они не тронули молодой девушки?
Надломленный голос Бардуфля пролепетал: