Ему казалось, что в его груди и в его черепе образовалась какая-то пустота. Он чувствовал одновременно боль ожога, туманную тоску и, вместе с ними, какое-то чувство душевного равновесия. Он снова видел забастовку. Другие забастовки кружились вокруг нее, и кишащие народом улицы, и сельские шоссе, сараи, полные антимилитаристами, буковый лес, затерянный в ночи детства, белые голуби на стенке, Антуанетта, то старая, то почти молодая, Шарль Гарриг, и сойка, вз'ерошившая свои темно-голубые крылья. Затем — Христина. Она поднялась из глубины, как изображение в кинематографе. Ее волосы придавали всему странное и полное очарования значение.
— Мы победим, — пробормотал раненый. — Мы завоюем мир, который так давно украли у нас другие.
Он и сам не заметил, как произнес эти слова. И тотчас же его мысли снова вернулись к Христине. Он предвидел что-то свежее, счастливое, неопределенное. Вселенная будет позлащена счастьем, люди будут жить среди обстановки столь же юной, как апрельские всходы… Он вздрогнул, его рана снова раскрылась: он видел снова укрепления, Делаборда, подносящего к губам руку молодой девушки.
— Они у нас украли всё, — прошептал он. Пот выступил на его висках. — Они должны нам вернуть всё.
Затем:
— Она не ранена?
Затем более тихим голосом:
— Христина Деланд?
— Нет, она не ранена! — ответил Альфред. Он посмотрел на них с жалобным видом.
О, как хотел бы он, чтобы они поговорили с ним о Христине. Его лукавство оратора, всегда бодрствующее в глубинах подсознательного, подсказало ему уловку, и он обратился, впрочем, совершенно искренно, к глубоко растроганным товарищам: