— Смерть и справедливость!
Он остановился, испуганный: появилось два новых силуэта. Впереди — гибкая фигура, надменное и горделивое лицо Марселя Деланда. Он не боялся толпы, но она не признавала его силы, и одно его появление усилило дождь оскорблений. Его защитой являлась сверкающая и нежная сила: на пороге показалась Христина, появление которой вызвало изумление у самых грубых, заворожило души более нерешительных.
Для Франсуа Ружмона забастовка, мертвые, революция отошли в царство теней, его парализовало оцепенение страсти… Наступило затишье; нескольким "желтым" удалось вырваться, затем события пошли своим таинственным путем. Раздался конский топот, бешеный залп. Франсуа увидел поднимающиеся револьверы. В порыве, таком же инстинктивном, как прыжок оленя перед сворой собак, он очутился подле Христины… Послышались выстрелы, всадники остановились, кирасиры и драгуны наводнили дворы, и в то время как толпа с криком разбегалась, Франсуа почувствовал легкую боль в груди, головокружение: со слабым стоном он упал на землю.
Он очнулся в бедной комнате, с белыми стенами, на железной кровати, пахнувшей водорослями и ржавчиной. Робкий свет пробивался сквозь зеленоватые стекла и тюлевые занавеси. Ружмон смутно различил нескольких смотревших на него людей. Здесь были Альфред-Красный Гигант, Пурайль, Бардуфль, две незнакомые женщины и доктор, Перевязывавший рану. Альфред сгорбился, его фигура выражала стыд. Ужас перекосил лицо Исидора. Дютильо опустил голову, полный злобного страдания. Стоя у стены, Гуржа чувствовал бесконечную печаль: смерть Франсуа Ружмона оставляла его беззащитным перед Филиппиной. Но самым несчастным из этих людей был Бардуфль. Его душа колосса и ребенка погрузилась в бездну; в течение двух лет она была в руках коммуниста, и он сам отдал ее ему. Непостижимый мир, загадочная эволюция существ, всё, что вызывает недоверие, всё, что вызывает тревогу в душе бедного человека, освещалось, окрашивалось, находило себе об'яснение в искренних глазах и горячих речах его друга. Когда он исчезнет, глубокий мрак окружит Бардуфля. И его глаза собаки и медведя, мокрые от слез, не осмеливались остановиться на страшном лице, которое не было больше лицом Франсуа Ружмона.
Между тем, раненый стал видеть отчетливее, яснее. Он различал полную изнеможения фигуру Альфреда, возбужденное лицо Дютильо, растерянный взгляд Гуржа. Его сознание несколько минут еще было погружено в воспоминания, без даты, без перспективы, перемешанные друг с другом, как колосья в скирде. Затем он вспомнил слабо и неясно обстоятельства, приведшие его в эту комнату. Дрожащим голосом он спросил:
— Стачка одержала верх?
И думая о своей ране:
— Это серьезно?
— Нет, — ответил врач. — Нужно запастись терпением, вот и все.
— Вот и все? — задумчиво переспросил Франсуа.