— Необходимо выбросить из бюджета расход на армию и флот! — закричал Ружмон так громко и властно, что всё вокруг смолкло. — И этот шаг к общему миру будет так прекрасен, что весь мир преклонится перед Францией, и с этого дня мы станем во главе всех наций, потому что мы будем отечеством свободных граждан всего мира…
— Хороша будет свобода под пятой Вильгельма!..
— Продажный! Негодяй!..
— К чорту его!..
Однако, звонкий и ясный голос Ружмона и на этот раз покрыл голоса протестующих, заставил их умолкнуть.
— Страна свободы, убежище несчастных, угнетенных, — продолжал он, патетически декламируя, — Франция станет местом паломничества, к ней устремятся, как в Мекку, и не пройдет и двух десятков лет, как ее примеру последуют остальные государства. Франция будет священна для всех, и ни у одного тирана не поднимется рука против нее, каждый шаг против нее будет кощунством в глазах всего мира.
Опять поднялся какой-то бредовой вой, "желтые" орали, а не кричали, и так неистово громко, что Ружмону пришлось прервать свою речь.
— Мы им сейчас порвем глотки, — крикнул Дютильо.
"Шестерка" с поднятыми палками кинулась в зал. Колбасник Варанг, братья Самбрего, Барруа готовились к схватке. Но Христина одним своим смелым, гордым взглядом смутила приблизившуюся к ложе "шестерку", и в ту же минуту раздался снова голос Ружмона:
— Гражданин Дютильо, вы играете в руку противника!