30 сентября 1897 года Шерер-Кестнер посетил генерала Бильо, который сменил Мерсье на посту военного министра, и представил ему документальные доказательства предательских действий майора Эстергази. Такой ход сразу втянул в схватку французское правительство. Генерал Бильо досадливо отмахнулся от доводов Шерер-Кестнера. В ответ на это Матье Дрейфус направил 15 ноября военному министру открытое письмо, в котором называл Эстергази автором «бордеро» и, следовательно, изменником. 18-го числа «Фигаро» подбавила жару, опубликовав несколько сомнительного содержания писем, которые Эстергази написал некоей мадам Буланси.
Майор Эстергази с наглостью, присущей такого рода людям, потребовал расследования, а затем и военного суда. Армия судила его 10–11 января 1898 года и отвергла все обвинения. Председатель суда заявил, что с делом Дрейфуса покончено навсегда и что в данном случае решался лишь вопрос о том, виновен ли Эстергази. Торжественно оправданный авантюрист опять вернулся к своей роли избалованного любимца публики.
Что касается генерального штаба, на этот раз там избрали жертвой не Эстергази, а Пикара. В ноябре Пикара вызвали обратно, в Париж; но он твердо отказался свидетельствовать в пользу Эстергази, так как это было против его убеждений. Поэтому 13 января его судили, признали виновным в разглашении официальных документов и приговорили к двум месяцам заключения.
Но в этот день на арену выступил другой сторонник Дрейфуса, знаменитый романист Эмиль Золя, опубликовавший свое заявление «Я обвиняю!». Золя громил преступную военную клику, в том числе и Мерсье, и судей Дрейфуса, и Эстергази, и «экспертов»-графологов; он требовал их привлечения к ответственности за клеветнические действия.
В ответ Золя самого привлекли к суду, и его постигла такая же участь, что и Дрейфуса и Пикара. Его приговорили к годичному тюремному заключению и уплате штрафа. Золя подал апелляцию в верховный суд республики, и там, несмотря на давление властей, приговор отменили. После этого правительство и клерикальная пресса начали разнузданнейшую кампанию. Газеты называли судей, оправдавших Золя, подхалимами, развращенными трусами. Власть отдала распоряжение о новом пересмотре дела Золя. Золя вторично подал апелляцию и после этого, полагая, что усилия его ни к чему не приведут, покинул Францию и выехал в Англию. Приговор вынесли заочно. Но дальнейшие события вскоре показали, что принесенные им жертвы были далеко не напрасны. Сенсационный характер его процессов, добровольное изгнание и торжественное заявление Пикара: «Я могу доказать виновность Эстергази и полную невиновность Дрейфуса» толкнули Анри на решающий промах, который оказался весьма на руку дрейфусарам.
Встав во главе разведки, Анри решил, что его долг — окончательно подтвердить «вину» Дрейфуса. По его распоряжению была изготовлена фальшивка, которую он и вложил в «досье» Дрейфуса. Речь идет о прославившемся впоследствии документе, известном под названием «фальшивый Паниццарди».
Полковник Паниццарди был итальянским военным атташе. По его безобидным старым письмам и составили документ, «уличающий» Дрейфуса. Этот итальянский офицер якобы уславливался со своими германскими коллегами о том, что ни он, Паниццарди, ни Шварцкоппен ничего не должны говорить в Берлине или Риме об их сношениях с осужденным капитаном Дрейфусом.
Эту фальшивку можно было использовать и против Жоржа Пикара, которого считали ещё недостаточно наказанным за то, что он осмелился обвинить Эстергази. Пикара уволили из французской армии 26 февраля 1898 года. 13 июля его вновь арестовали, обвинили в подлоге и посадили в одиночку. Военный министр поручил капитану Кюинье (отнюдь не стороннику Дрейфуса) систематизировать все документы, относящиеся к этому делу. До тех пор они были известны только по фотокопиям, изготовленным Анри; что касается оригиналов, то к ним почти не прибегали.
Кюинье натолкнулся на главную улику, которую впоследствии назвали «фальшивым Паниццарди». Он поднес бумагу к свету и был поражен. Этот «документ» оказался грубой подделкой, состряпанной на бумаге двух разных сортов. Верх и низ письма, с подлинным обращением «Дорогой друг» и подлинной подписью Паниццарди, были на голубоватой бумаге; но середина листа, где находилась уличающая часть письма, против лампы отсвечивала красным.
Кюинье поспешил к военному министру, и тот дал ход делу, которому суждено было вызвать министерский кризис и его собственный уход в отставку.