— Положим, я ей ничего не позволял, — проговорил Железнов. — Только что не запрещал, правда.
Но его слов не слышал никто, кроме Травки и командира Катенина, которые находились на дирижабле. А разговор между Алютой и Стовбырем разносился радиоволнами чуть ли не по всему миру.
Говорил Стовбырь:
— Вот образец того, как недисциплинированность и ненужное удальство могут помешать большому делу. Ну, что стали бы мы делать, если бы вдруг обнаружили эту молодую гражданку у себя в ракете во время полета? У нас же все рассчитано. Из-за нее мы могли бы не долететь. Выбрасывать ее на всем ходу? Как будто бы жалко. А если бы она прицепилась к аппарату снаружи, она погибла бы при самом нашем отлете. Тоже ни к чему.
Алюта стояла, низко опустив голову. Ее голоса не было слышно. Вдруг на экране появились два милиционера. Они что-то сказали и Алюта пошла за ними.
Скоро она вместе с милиционерами вышла за край экрана, и ее не стало видно совсем. Травка потянулся к экрану рукой, хотел вернуть Алюту обратно, но этого сделать было нельзя.
— Ну и девчонка! — с досадой проговорил Алютин папа и сердито выключил экран телевизора.
Травка вспомнил, что и он сам, вроде Алюты, улетел почти без позволения. У него загорелись уши. Он даже топнул ногой от неприятности. Ему захотелось сделать что-нибудь очень хорошее, чтобы было не так стыдно.
Что было видно на экране через зрительную трубу
Все так же тихонько рокотал пропеллер дирижабля. И. И. Катенин направил вниз, на землю подзорную трубу. Чтобы было хорошо видно не только ему одному, он соединил подзорную трубу с экраном телевизора. На экране понеслись зеленые квадраты садов, серые полоски дорог, темные рощи и громадные желтые поля. На полях кое-где работали машины. Вот садов стало больше. Показались частые домики. Дирижабль подлетел к Циолковску. Вскоре стал виден знаменитый Циолковский аэродром.