Кончались трехдюймовые снаряды — была забота: напасть на немецкий или гайдамацкий артиллерийский парк, раздобыть запас. Нехватало винтовок. Обоз охраняли голыми руками — один обрез на десяток телег. Надо было во что бы то ни стало отбить у врага хоть сотню «винтов». Нужно было пополнить конский состав — лошадей было мало. Изодрались ветхие одежды партизан, шли рваные, полуголые, босые, по ночам мерзли, втроем укрывались одной драной шинелишкой, — а где неприятельские интендантские склады, чорт их знает!
Хлопот было много. Обо всем надо подумать. О чем раньше — не знаешь.
Днем рассорились, разодрались, чуть до стрельбы не дошли недавно пришедшие в отряд новые люди, оторванные водоворотом событий от родных мест, и опять дело не обошлось без Миколки Рябого. Он восстанавливал «хохлов» против «кацапов», «лапацанов» против «хохлов» и всех друг против друга. Крестьяне северных уездов Черниговской губернии — суражские и мглинские — говорили почти как белоруссы, акали, произносили вместо согласных двойные гласные, фамилии носили неукраинские — Вядряги, Бурчичи, Версличи.
— Эй ты, Чубчичь, лапацон бисов, — передразнивал Микола, — «Ци нельзя иого достаць?..»
— Ну, а як же ж гоуорить? — обижался Чубчичь.
— Гоуорить... гоуорить... А так гоуори: «чы нэльзя иого достаты?». Понял?
— Эге, понял. Тилько ты балакай по-суоему, а мы по-суоему.
— По-суоему, по-суоему...
Шел дальше Миколка и приставал к другим:
— Эй ты, кацап! Мы-та... Вы-та... Нябось, авось, на-кось! Аржаного ба, да кваску ба, да с бабой ба, да в баньку ба, е-ех!..