— Иди, иди своей дорогой, — отделывался добродушный великан, рязанец Матвеев, — не приставай. С тобой дружись, а за топор держись!
— У-у-у, кацап, ядрена вошь!..
Долго приставал Рябой, пока Матвеев, рассвирепев, с размаху не треснул его по обвислой щеке.
Испугавшись гигантских кулаков Матвеева, Рябой жалобно закричал:
— Наших бьють!.. Наших бьють!.. Нежи-и-инских бьють!..
За него заступились односельчане, за Матвеева другие, и вмиг вспыхнула драка. Уже схватились было за винтовки, когда подоспели Остап и Петро.
Теперь была забота — как быть с Миколкой, куда девать его. Выгнать — опасно. Оставить — того не лучше. До приезда Федора оставили вопрос открытым. Не решили и другой задачи — разделить ли партизан на землячества или смешать по взводам.
— Это вопрос политический, — задумчиво говорил Остап, — надо спросить у Федора.
Днем в отряд приходили из ближних сел три учителя и фельдшер. Один из них, уже немолодой, с впалыми щеками, обросший серо-желтой щетиной, смотрел жалкими глазами сквозь грязные стекла белых очков и говорил усталым голосом измученного, больного человека:
— Четвертый месяц не платят жалованья... Верьте слову... Умираем с голоду... Умираем... Сил больше нет... Верьте слову...