Все ближе и ближе стучали назойливые пулеметы, злобно трещала частые винтовки, рвались гранаты. Видимо, не добежали цепи до врага, залегли, чтоб поближе подползти к широким канавам вокруг имения, где растянулись немецкие линии.
Засвистали близкие пули. Храпящие кони становились на дыбы, несли в стороны, тревожно ржали. Сраженный свинцом, свалился чей-то высокий жеребец, тяжко придавив под собой кричащего всадника.
— Стой!! — скомандовал Петро. — Ложись!
Быстро спешились люди, послушно легли привычные кони...
— Ползи скорей до Остапа, — послал кого-то Петро, — скажи: конники тут... Як быть?
Посланный быстро вернулся.
— Приказал зайти с того флангу...
Снова помчались. Но обходить фланг не пришлось... Едва она домчались до угла помещичьего парка, как услышали громкое немецкое «гох» и увидели при двустороннем красноватом свете — восходящей багрово-дымной луны и отсвета догорающего пожара — отделившиеся от канав серые цени, бегущие в атаку на партизан.
Петро, повернув отряд, бросился в образовавшуюся между канавой и немцами широкую полосу. Безмолвно помчались партизаны к ближнему флангу и там, растянувшись вдоль тыла немецкой цепи, шумно опрокинулись на их спины, точно обвалившаяся каменная стена...
Немцы с криком продолжали бежать в атаку, как бы подгоняемые конницей. Но конница, нагнав их, врезалась в неровные ряды, опрокидывала, топтала, расшвыривала.