Сергунька, обегавший всю окрестность, в последний день принес важные новости. Стараясь не торопиться, вольно или невольно подражая Остапу, он медленно, с большими паузами, говорил, снижая голос почти до баритона:
— В Воловице — гайдамаки... Цельна рота... в Салтыковке — немецка пехота... В Сидоровке — конница, штук пятьдесят... А може больше. Нас шукают... Всех допрашивают... — Сергунька сделал страшные глаза, понизил голос: — «Кто видел партизан?..» Народ говорит: «Не бачили...» — «А-а, не бачили. Добре!». Тоди шомполами всех подряд... «Теперь бачили?..» — «Ни, не бачили...». Тоди опять шомполами та канчуками... А в Куликовке двух парубков зовсим зарубали... Так на вулице и лежат... Тилько бабы вокруг бегают та плачут.
К концу Сергунька не выдержал и понесся стремительной скороговоркой:
— А на дорогах везде мотаются ихние разведчики. Як псы, кожный кусочек нюхают... До кожного прицепляются... Все выспрашивают... Нас шукают...
И, как всегда, сделал собственное заключение:
— Треба зараз тикать!.. Ночью!.. Бо завтра будет поздно!.. Окружат, в болото загонят!..
Донесения мальчугана полностью подтвердились и другими разведчиками.
Было ясно — надо срочно уходить. Но как? Подкова, прижимавшая партизан к болоту, замыкалась все больше. Прорваться вместе с медлительной пехотой и, особенно, с грузной батареей — вряд ли удастся, а бросать неприятелю артиллерию Остап не хотел.
Не соглашался и Опанас, горячо поддерживаемый всеми батарейцами.
— И пехота не дюже угонится за конниками, одначе же ее не бросаем!.. То же буде и с орудьями!.. Так побежим, що и вас обгоним!..