Издали видно было, как, налетев на Петро, огромный немец рубанул блеснувшей шашкой и, ударив жеребца по шее, словно опрокинул его вместе с всадником. Петро торопливо освободился из стремян и, отстреливаясь из маузера, отступил к своим.
Он прибежал к тачанкам и, свирепо ругаясь, вскочил в одну из них.
Наводя пулемет на отдельные точки, ловко выбирая в общей массе маленькие серые группы, он коротко, отрывисто, точно плевками, бросал выстрелы и уже весело, удовлетворенно кричал:
— Ага!.. Так его, так!.. Ще раз!.. Ще, ще!
Вырвавшиеся из окружения конники отступили за ряды тачанок, скрывшись за линией холмов, и по рассыпанным немецким частям снова качали бить орудия и пулеметы.
На поле недавней схватки остались много навсегда успокоенных партизан. Не вернулся безумный Михайленко, свалившийся с коня с разрубленной головой. С ним рядом лег его верный товарищ и помощник отчаянный матрос с «Алмаза». Не вернулись многие партизаны и из отряда Остапа. С рассеченной грудью, едва дополз к своим умирающий великан с огромными голубыми глазами, добродушный рязанец Матвеев. Умер на руках у Горпины, только что перевязанный ею, Назар Суходоля. Остап, с пораненным плечом, залитый кровью, не двигал левой рукой.
Откуда-то издалека внезапно залетел снаряд и, просвистев над головой, лег саженях в ста позади отряда. Второй ударил у самой батареи, и одно орудие сразу замолчало.
Остап, сдвинув брови, смотрел вперед на придвигающиеся перебежками немецкие цепи и, чуть открывая рот, почти не разжимая челюстей, отдавал команду.
— Отступать, — сказал он тихо, почти на ухо Федору. — Отходи всеми отрядами на старую дорогу... Орудия скорей отведи... Кажись, одно подбито... Мы прикроем, а потом сразу долетим...
Снаряды стали ложиться вокруг.