Один только Остап сразу понял, что случилось.
Спрыгнув с коня, он бросился к Сергуньке и, схватив мальчишку одной рукой, побежал с ним за холм.
— Сергунька!.. — окликнул Остап, тормоша его. — А, Сергунька!..
Мальчик, запрокинув безвольную голову, уронив безжизненно повисшую руку, молчал.
— Та скажи хошь слово!.. — добивался Остап. — Ну скажи...
Мальчик молчал.
Остап бережно положил его в пустую бричку и, отвернувшись, закрыл на мгновение глаза.
— Сидай... — сказал он прибежавшей Ганне, — гони шибче... Я зараз...
Остап нагнал прыгающую по размытой дороге бричку и долго молча несся рядом. Ганна держала мальчика на руках, но тело Сергуньки быстро остывало, и Ганна, ощущая в своих руках его неустранимый холод, оборачиваясь, смотрела огромными глазами на скачущего рядом Остапа, и по щекам ее стекали к углам губ обильные слезы.
Над быстро уходящим объединенным отрядом долго еще разрывались немецкие снаряды, залетая не только в нейтральную зону, но даже на территорию Советской России, на поля Курской губернии, куда к ночи, промокшие и продрогшие под дождем и ветром, добрались усталые партизаны.