-- Никакого! Ему осталось двое или трое суток жизни!
С тяжелым чувством возвратился я к Рожновскому. Он лежал на кровати.
-- Устал я, полежать захотелось,-- с усилием проговорил он.
Я приказал подать в его комнату самовар и решился не оставлять его одного.
К вечеру Рожновскому сделалось лучше, и он рассказал мне многое, что я постараюсь передать здесь читателям, насколько помню:
""Покойник" вам незнаком начал Рожновский, но если я вам скажу имя того, кого я называю по старой памяти "покойником", то вы, наверное, не скажете "не знаю". "Покойником" на каторге звали Достоевского. Давно это было. Мы были вместе там. Впрочем, я раньше его прибыл туда. Кажется, через год или два после меня привели и его. Я не из повстанцев -- они пришли после2. Я ее зарезал (с этими словами он указал на портрет, висевший на стене, и глаза его сверкнули дикой страстью).
Когда пришел Достоевский, то с первого раза сильно не понравился "ватаге" {"Ватагой" на каторжных работах называется партия арестантов, помещающаяся в одной казарме или отделении. "Ватага" имеет старшего из отпетых, который называется "большаком" или "старостой".}. Каторга имеет свои законы, и каторжники строго следят за точным выполнением их. Иного и сами зарежут. Там закон Линча в ходу, у нас насчет женщин было строго, и все ватажники горой стояли друг за друга в этом деле. Каждый из нас по очереди дежурил по вечерам, когда приходили прачки из прачешной, а Достоевский отказался от дежурства, когда очередь дошла до него. В другой раз он достал от солдата листик махорки. По тамошним правилам, если кто достанет табаку, то половину берет себе, а другую половину делят на несколько частей и затем бросают жребий, кому достанется. Достоевский же и от своей части отказался, и жребий не захотел бросать: разделил пополам между двумя цинготными. Вот на него и взъелись "большаки" наши: "Что, ты порядки сюда новые вводить пришел", говорят, хотели "крышку" {"Крышку" сделать -- на арестантском жаргоне -- убить.} сделать, но здесь Достоевского спасло одно обстоятельство. Однажды в пищу одному из каторжников попался какой-то комок. Развернули, смотрим: тряпка и в ней кости и еще какая-то гадость. Может быть, нечаянно попало, а может, кто и нарочно бросил. Тот, к кому попал этот комок, хотел бросить его и смолчать -- старый был арестант, знал порядки, а Достоевский говорит: "Надо жаловаться, если ты боишься, давай мне". Хотели мы его предупредить, чтобы не жаловался он, да "большак" запретил. Вот при проверке и выходит Достоевский с тряпкой вперед. Набросились тут на него плац-майор3 и ключник: "Ты это нарочно выдумал, чтобы бунт поднять. Эй, кто видел, что это было у него в чашке, выходи!" Арестанты молчат, "большаков" боятся. Хотел было я выйти, да думаю: один в поле не воин, если не "большаки", то начальство заест. А знаете, ведь своя рубашка ближе к телу, постоял плац-майор, видит -- все молчат.
-- В кордегардию! Пятьдесят!
Увели Достоевского. Пролежал он потом недели две в больнице, затем выписали -- выздоровел4. Вот этот случай и спас его от "крышки". Он теперь уже сделался свой, "крещеный", за ватагу пострадал.
Прошло около года после этого случая.