-- Хотел идти к "нему", да не стоит тревожить старые раны.
Мне небольшого труда стоило уговорить его отправиться домой.
Комната, занимаемая Рожновским, как и все остальные квартиры капитанши, была скудно меблирована, но носила на себе следы особенной уютности. В углу стояла железная кровать, постель была покрыта безукоризненно чистым бельем. В стороне у окна стоял большой письменный стол, весь заваленный бумагами, книгами и газетами. Над кроватью висел поясной портрет молодой женщины редкой красоты, единственное украшение всей комнаты. Несколько стульев и кресло перед столом дополняли меблировку.
Я хотел уложить Рожновского в постель, но он не согласился на это, точно так же отказался он и от приема доктора, но здесь я действовал уже самостоятельно. Мне удалось застать доктора дома, и через полчаса он уже был в квартире Рожновского.
При входе доктора Рожновский насмешливо улыбнулся, однако на все вопросы отвечал вполне разумно.
Доктор пробыл недолго. Внимательно выслушал грудь и, осмотрев больного, он потребовал бумаги и перо. Через две минуты доктор подал мне рецепт. Читаю: Sachari Aqua distilata. Я с недоумением посмотрел на доктора, не зная, что предположить: мистифицирует ли он или шутит. Доктор заметил мой взгляд и глазами же указал мне, чтобы я вышел с ним.
В коридоре он остановился.
-- Вы удивляетесь, отчего я прописал опасно больному сахар и воду, да ведь надо же было что-нибудь прописать, чтобы успокоить больного, а более радикальные средства не помогут -- поздно. Можно бы было прописать что-нибудь успокаивающее, если бы предвиделись страдания, но и этого не нужно: по всем признакам больной должен умереть спокойно. Недавно он получил удар, от которого последовал разрыв каверны и ускорилось разложение легких. Впрочем, если последует ухудшение, пришлите за мной,-- добавил он, прощаясь со мной.
Эти беспощадные слова ошеломили меня.
-- Неужели же нет никакого спасения, доктор? -- с сомнением спросил я.