Взвыла и завизжала во все горло жена Мустафы.
— Какъ вонъ? Почему вонъ? А курица наша гдѣ? Отдайте мнѣ мою курицу. Мы ее съѣдимъ не хуже всякаго паши на свое собственное здоровье…
Набросились слуги на Мустафу и снова принялись тузить его палками и по ногамъ, и по рукамъ, и по головѣ.
— На, получай, вражій сынъ, по принадлежности…
Попало и женѣ Мустафы. Наколотили ей худую, костлявую спину не меньше чѣмъ ея мужу, а тряпки и всякое другое имущество за заборъ выбросили,— убирайся и убирайся какъ знаешь.
Насталъ вечеръ. Погода была холодная. Задернулось небо облаками. Спустилась темная пасмурная ночь. Вокругъ ни зги не видно. Куда въ такую ночь двинешься? Кое-какъ доползли Мустафа со своей женой до «своей собственной» грядки. Не то они хотѣли съ ней попрощаться, не то запасти себѣ хоть какую ннбудь провизію въ далекій путь. Принялись они рыться руками въ землѣ, корешки отыскивать и себѣ въ мѣшокъ кидать, да такъ и заснули отъ холода и усталости за своей работой. Лишь только загорѣлась заря на небѣ и стало немного свѣтлѣе, рѣшилъ Мустафа идти вмѣстѣ со своей женою, примѣрно сказать, куда глаза глядятъ. Въ городъ, такъ въ городъ. Въ деревню, такъ въ деревню. Лишь бы не умереть съ голода. Милостыни Мустафа на своемъ вѣку никогда не просилъ, хотя и зналъ всенародную поговорку, что «отъ сумы, да отъ тюрьмы не отказывайся». Идетъ онъ по дорогѣ вмѣстѣ со своей женой, едва ноги передвигаетъ. Хадиджа плачется:
— И какъ это нашу курку съѣлъ и безъ того жирный паша?
Первый разъ въ своей жизни разсердился Мустафа на свою жену п закричалъ:
— Дура! О чемъ ты горюешь? Ты мнѣ вотъ что лучше скажи,— можно ли за куриную вину человѣка наказывать? Развѣ человѣкъ курица? Ну курица провинилась, курицу и накажи. Куда вотъ мы теперь пойдемъ? Мы къ своему мѣсту привыкли. На старости лѣтъ не легко привыкать къ другимъ мѣстамъ.
Шли они долго. Вся ѣда ихъ, какая нашлась въ мѣшкѣ, къ вечеру была съѣдена. По дорогѣ жилья не попадалось. Негдѣ было достать никакой другой ѣды. Хадиджа идетъ и больше прежняго сокрушается о курицѣ и все горюетъ: