— Хоть бы разъ въ жизни поѣсть куринаго мяса въ свое удовольствіе!
Мустафа только кряхтитъ да ежится, ступая на разбитыя пятки.
На другой день кое-какъ добрались до города. Рѣшилъ Мустафа остаться денекъ-другой въ этомъ городѣ, а Хадиджа рѣшила старшаго сына разыскивать, который гдѣ то работалъ по близости. Рѣшили черезъ четыре дня на этой же самой площади встрѣтиться. Попрощались и разошлись.
Сѣлъ Мустафа на землю подъ тѣнистое дерево, сидитъ и самъ не знаетъ, что съ собой дѣлать. Первое дѣло — ѣсть очень хочется. Второе дѣло — что то на сердцѣ скребетъ. Творится на душѣ что то такое, чего Мустафа никогда еще не чувствовалъ. Задремалъ онъ отъ усталости и видитъ въ полуснѣ тѣхъ самыхъ сытыхъ н откормленныхъ собакъ, о которыхъ его сынъ разсказывалъ. Лежатъ эти собачки на шелковыхъ подушкахъ, отъ говядинки носъ воротятъ, даже молочко лакаютъ нехотя. Видитъ Мустафа: подходитъ къ нимъ френги и кричитъ: «ѣшь, ѣшь». А собачки еще больше носы воротятъ. Ударилъ одну собачонку френги, а та тотчасъ же зубы оскалила. Словно сказать ему хочетъ: «Ты, молъ, драться не смѣй!». Опомнился Мустафа, оглядѣлся и сказалъ вслухъ:
— И правда. Что это такое? Разумѣется драться не смѣй. Виданое ли дѣло, чтобы человѣка били за куриную вину?
И почувствовалъ въ эту минуту Мустафа горькую обиду въ своей душѣ. Да такую еще обиду, которой никогда такъ не чувствовалъ. Словно у него никакихъ обидъ до этого въ жизни не было: словно вся его жизнь не была одной сплошной обидой.
— Это что жъ такое выходитъ, бормочетъ про себя Мустафа. Что жъ это выходитъ?
И вдругъ слышитъ Мустафа громкій человѣческій голосъ. Откуда то, гдѣ-то въ вышинѣ, кричитъ кто-то во все горло:
— Ля лиляхи иль Аллахъ, бу Магометъ расулъ Аллахъ (Нѣтъ Бога, кромѣ Бога, а Магометъ пророкъ Его).
Оглянулся Мустафа, видитъ по другую сторону площади, на минаретѣ мечети, стоитъ муэззинъ и призываетъ правовѣрныхъ на молитву. Ходитъ по минарету и выкрикиваетъ во всѣ стороны одно и то же. Оттуда и отсюда, изъ разныхъ закоулковъ и переулковъ, выходятъ старики сѣдовласые, бородатые, иные въ красныхъ фескахъ, иные въ бѣлыхъ чалмахъ,— знакъ того, что они побывали въ Меккѣ. Собираются на крики муэззина правовѣрные. Поднялся и Мустафа и тоже пошелъ въ мечеть. Снялъ туфли у входа, по обычаю, и рѣшилъ, какъ слѣдуетъ помолиться, хотя былъ очень голоденъ и ни о чемъ другомъ, кромѣ ѣды, и думать не могъ. А все таки, мечталось Мустафѣ, отъ священнаго слова Корана у него не только на душѣ, но и въ животѣ полегчаетъ, меньше будетъ сосать. Сидитъ онъ, молится, и священное слово слушаетъ, хоть и немного изъ него понимаетъ, потому что Коранъ книга арабская, а арабскій языкъ не турецкій, турки его не понимаютъ, а ни въ какой школѣ Мустафа не былъ и ничему не учился,— развѣ ему до школы было. Былъ онъ человѣкъ не только бѣдный изъ бѣдныхъ, но изъ темныхъ темный: зналъ онъ только то, до чего самъ додумался, а глазами онъ видѣлъ только огородъ, а додуматься онъ ни до чего не додумался. Жилъ да жилъ,— вотъ и вся жизнь прошла. И ничего не подѣлаешь,— на все воля Аллаха.