— Приходятъ послѣднія времена, подумалъ Мустафа.
Ему казалось въ это время, что онъ въ родѣ какъ листокъ, оторвавщийся отъ вѣтки: сидѣлъ листокъ на деревѣ и дѣлалъ свое настоящее дѣло. А оторвался листокъ отъ вѣтки и вышелъ изъ него только мусоръ одинъ. «Я мусоръ, я мѵсоръ»,— думалъ Мустафа горькую думу. И так было тяжело; онъ чуть было не позабылъ, что уже давно страшно голоденъ.
— Был червякомъ, а тутъ сталъ еще меньше червяка. Жилъ, копаясь в навозѣ, а тут самъ сталъ вродѣ какъ навозомъ. Все ни къ чему и самъ ни къ чему.
Мустафа махнулъ рукой и, не зная, какъ утолить голодъ, пошелъ просить милостыню.
* * *
На другой день рано утромъ вышелъ Мустафа за городъ. Сѣлъ онъ тамъ подъ тѣнистое дерево, на берегу рѣчки, и принялся думать горькую думу. Что ему теперь съ собой дѣлать? Съ одной стороны, и правду нужно искать, а, съ другой стороны, и ѣсть хочется. И то трудно, и это трудно, а что труднѣе неизвѣстно. Въ душѣ у Мустафы свердитъ и свердитъ, и больше всего объ одномъ и томъ же.
— Статочное ли дѣло, что человѣка за куриную вину наказываютъ? — думаетъ Мустафа.
И не даетъ ему этотъ вопросъ покоя.
— А статочное ли дѣло, чтобы на старости лѣтъ милостыню просить?
Этотъ вопросъ какъ будто еще больше тревожитъ сердце Мустафы.