— А ты этого не знаешь? — спросилъ факиръ. Вотъ кто они такіе: всѣ слуги затемнѣнія, всѣ слуги обѣдненія, всѣ слуги униженія.
Не успѣлъ Мустафа опомниться, какъ факиры были уже далеко, а онъ остался одинъ подъ тѣнистымъ деревомъ и съ той же самой темнотой и путаницей въ головѣ. Казалось, онѣ стали еще гуще. А солнце свѣтило весело, весело. Виноградинки зеленѣли, распространяя душистый ароматъ. Поля были усыпаны цвѣтами. Желтѣли пашни… А Мустафа установился на нихъ глазами и думалъ:
— А вѣдь… эти пашни и поля — помѣщичьи.
* * *
Два дня спустя послѣ этого, шелъ Мустафа по городской улицѣ, пробирался къ тому мѣсту, гдѣ онъ долженъ былъ встрѣтиться съ женой. Видитъ онъ, что у одного дома стоитъ большая толпа народа. Протолкался Мустафа сквозь толпу, смотритъ, на большомъ дворѣ сидитъ кадій (судья), такой бородатый, мясистый, внушительный и разбираетъ разныя жалобы, и разбираетъ какъ будто очень премудро и обстоятельно. Пришла и Мустафѣ въ голову такая мысль:
— Отчего бы и мнѣ не пожаловаться на своего обидчика.
Выбралъ Мустафа время, подошелъ къ судьѣ и изложилъ передъ нимъ свою жалобу, какъ умѣлъ, краснорѣчиво и со всѣми подробностями. А въ концѣ своего разсказа возопилъ жалобнымъ голосомъ:
— Объясни мнѣ, премудрый кадій, можно ли человѣка наказывать за куриную вину?
Кадій задумчиво наклонилъ свою голову, погладилъ бороду, взялъ трубочку, затянулся, разъ, другой, третій, подумалъ-подумалъ, пристально посмотрѣлъ на Мустафу и сказалъ:
— Это смотря по тому, какая курица и какой человѣкъ.