За дорогую цѣну досталась Мустафѣ «настоящая правда». Зато онъ отлично понялъ, что значатъ настоящiе слуги правды, которые хранятъ и сторожатъ ее, какъ слѣдуетъ. И вспомнилъ Мустафа слова имама, который ему сказалъ когда то, «что весь мiръ — лѣстница, а въ этой лѣстницѣ много ступенекъ и на каждой ступенькѣ есть свои люди, а для каждой ступеньки есть своя правда. Теперь понялъ Мустафа, что означаютъ всѣ эти слова, если перевести ихъ съ возвышеннаго языка на человѣческiй. Но вѣдь ему тогда имамъ сказалъ еще кое-что. Онъ сказалъ, что «надъ всѣми этими правдами есть еще правда». Мустафа былъ человѣкъ восточный и, какъ водится упрямый. Такого человѣка раскачивать трудно, но если ужъ онъ раскачался, такъ пойдетъ во-всю и тогда ужъ его не остановить. Въ голову Мустафы вдолбили заптiи одну высокую мысль. И вдолбили крѣпко-накрѣпко.
— Я таскался по разнымъ ступенькамъ и на каждой ступенькѣ принималъ разныя колотушки; довольно теперь ради ихъ таскаться. Пойду напрямикъ къ самымъ что ни на есть источникамъ всякой правды. Умру да пойду! Дойду, не дойду,— все равно пойду!
Сказалъ онъ было объ этомъ одному нищему, своему новому пріятелю, такому же бѣдняку-несчастливцу, какъ и онъ самъ.
— Что ты, что ты! — съ великимъ испугомъ воскликнулъ тотъ.— Молчи, молчи, а то тебѣ еще всыпятъ!
Мустафа замолчалъ, а про себя все таки думалъ думу:
—А вотъ же я пойду. А вотъ же я пойду.
Отлежался онъ кое-какъ послѣ палочныхъ ударовъ и потащился пѣшкомъ по направленію къ Константинополю, въ тотъ самый городъ, гдѣ всякая правда живетъ и гдѣ около правды раки зимуютъ. Шелъ онъ шелъ, долго шелъ. Сколько именно — неизвѣстно. Наконецъ пришелъ онъ въ большой анатолійскій городъ,— тотъ самый, гдѣ самъ султанъ и его самые высокіе сановники иногда лѣтніе мѣсяцы проводятъ.
— Слава Богу! — подумалъ Мустафа.— Если повелитель правовѣрныхъ теперь здѣсь находится, то мнѣ къ правдѣ идти ближе. На то воля Аллаха, что не только я къ правдѣ пошелъ, а и она сама ко мнѣ придвинулась.
И правда, въ это самое время султанъ находился какъ разъ въ этомъ самомъ городѣ, и всѣ его три тысячи женъ и наложницъ вмѣстѣ съ нимъ, и всѣ сановники тоже, и вся дворня, и всѣ тѣ, которые отъ султана да отъ сановниковъ и отъ всей этой дворни кормятся. Отъ такого нашествія стало въ большомъ городѣ раза въ два больше народа, чѣмъ было до пріѣзда султана. Суетятся люди, какъ будто дѣйствуютъ. Со всѣхъ сторонъ подводы ѣдутъ,— везутъ на нихъ всякія яства и добро для прокормленія самого султана и всѣхъ, кто около него грѣется. И днемъ везутъ, и ночью везутъ. И на рукахъ несутъ, и на спинахъ несутъ; и мужчины, и женщины, и дѣти, и старики,— и все это словно въ яму сыплется и пропадаетъ тамъ безслѣдно. Усталый, измученный пришелъ Мустафа въ городъ. Ноги болятъ, руки болятъ, спина болитъ, голова трещитъ; отъ разныхъ мытарствъ какъ будто ясности въ головѣ не прибавилось; больше года уже Мустафа мыкался, послѣ того какъ распрощался со своимъ огородомъ, и за такое короткое время страданій понялъ, какъ будто, лишь одну истину,— что копаться въ огородномъ навозѣ, иной разъ, куда слаще и пріятнѣе, чѣмъ имѣть дѣло съ навозомъ жизни человѣческой.
— Охъ,— думаетъ Мустафа,— кто-то меня защититъ, кто оборонитъ меня отъ обидчиковъ? Кто погладитъ мои наболѣвшія плечи. Кто утѣшитъ душу измученную?