И вдругъ видитъ Мустафа, идетъ по улицѣ солдатъ. Солдатъ рослый, красивый, прямой, грудь колесомъ, руки по швамъ, смотритъ весело, ноги словно по рисунку откидываетъ,— просто заглядѣнье, а не солдатъ. И мундиръ на немъ султановской гвардіи,— значитъ, онъ изъ породы султановыхъ тѣлохранителей. На этого солдата даже народъ заглядывается. Присмотрѣлся къ нему и Мустафа. Смотритъ и видитъ въ немъ, какъ будто, что-то знакомое. Присмотрѣлся еще пристальнѣе. И вправду, этотъ солдатъ — человѣкъ знакомый. И не только знакомый, но и близкій. И даже очень близкій. Онъ кость отъ кости и плоть отъ плоти его.
— Надиръ, Надиръ, сынъ мой Надиръ! — закричалъ Мустафа не своимъ голосомъ.
Солдатъ остановился, повернулся налѣво-кругомъ, по всѣмъ правиламъ, какъ гвардейцы поворачиваются, посмотрѣлъ на нищаго старика, который его имя выкрикнулъ, и шагомъ-маршъ пошелъ по всѣмъ правиламъ, направляясь къ старику-нищему. Мустафа отъ радости выговорить слова не можетъ. Солдатъ смотритъ весело, словно на парадѣ. Повелъ онъ Мустафу въ сосѣдній караванъ-сарай (гостиницу), спросилъ шашлыку да кофе, и еще какого-то угощенья. Мустафа чуть не плачетъ и своего сына разспрашиваетъ, какъ онъ жилъ да какъ поживалъ. И солдатъ ему отвѣчаетъ съ радостью, «здравія, молъ, желаю».
— Хорошо-ли тебѣ жилось, мой сынъ? — спрашиваетъ его Мустафа.
— Точно такъ! — отвѣчаетъ ему Надиръ.
— Не пришлось-ли тебѣ терпѣть страданія? — спрашиваетъ Мустафа.
— Никакъ нѣтъ-съ! — отвѣчаетъ Надиръ.
Сталъ Мустафа Надиру о своихъ несчастьяхъ разсказывать. Надиръ молчитъ и все слушаетъ. И лицо у него въ это время, какъ будто, никакихъ чувствъ не выражаетъ.
— Несчастный я человѣкъ! — воскликнулъ, наконецъ, Мустафа.
— Точно такъ! — сказалъ ему на это Надиръ.