— Помоги мнѣ старому и несчастному,— сталъ просить снова Мустафа.
— Радъ стараться! — отвѣчалъ Надиръ.
— Да и что же ты мнѣ говоришь все такими военными словами? — спросилъ, наконецъ, Мустафа, замѣтивъ, какіе разговоры ведетъ съ нимъ его сынъ послѣ такой долгой разлуки. Или ты больше никакихъ другихъ словъ не знаешь?
— Не могу знать! — отвѣчалъ Надиръ.
— Надиръ, сынъ мой, да въ своемъ ли ты умѣ?
— Точно такъ-съ! — отвѣчаетъ Надиръ.
Сталъ Мустафа еще больше прежняго молить сына о томъ, чтобы тотъ ему помогъ въ его несчастьи, и какъ нибудь пособилъ до источниковъ правды дойти. Долго онъ съ нимъ разговаривалъ и разспрашивалъ о томъ, какъ бы это сдѣлать поудобнѣе. Но изъ этихъ вопросовъ и разспросовъ выходило не больно-то много толку. Надиръ и знать не зналъ, и вѣдать не вѣдалъ даже самаго слова «правды». Это слово, по правиламъ султановой гвардіи, всѣ тѣлохранители должны были «забыть крѣпко-на-крѣпко». Мустафа говорилъ это самое слово, а Надиръ въ это самое время всѣми пальцами уши себѣ затыкаетъ, чтобы строжайшаго приказа своего начальства даже заочно не ослушаться. Такъ отецъ отъ сына ничего и не добился. Узналъ только, какъ и гдѣ и въ какое время можно увидать сына.
— А если я къ тебѣ приду, когда ты на караулѣ стоишь? — спросилъ Мустафа.
— Пришибу,— отвѣчалъ Надиръ.
— А если я тебя не послушаю и останусь?