— Голубчик мой… внучек… Мишенька…
И вдруг она тяжело рухнула на сундук. Слезы потекли по ее полному лицу, губы дрожали.
— Мишенька, Мишенька… — всхлипывая, повторяла она.
— Бабуся, не надо… что вы…
От волнения Женя сама не слышала своих слов. Да разве она думала, что так выйдет! Ей и в голову не пришло, кто эта старушка. Дядя Миша говорил, что бабушка его живет отдельно, где-то при заводе. Только Женя, конечно, должна была сама догадаться. А то вон что получилось…
— Бабуся, не убивайтесь… не надо так! — с отчаянием проговорила она, наклоняясь к старушке. — Это я все наделала! Я уйду… я сейчас уйду… Вы только простите…
Старушка тяжело вздохнула, вытерла краем серого фартука красное от слез, распухшее лицо.
— Что ты, что ты, девочка! Никуда я тебя не пущу!
И, бережно держа в руках орден, она провела Женю в светлую квадратную комнату.
Прямо против Жени, в простенке между окнами, стоял высокий, накрытый вышитой дорожкой комод. На нем в рамке красного дерева смеялся озорной, растрепанный мальчишка, повязанный пионерским галстуком. А вот он уже комсомолец. Серьезные глаза, брови прямые, густые. Таким его и Женя знала. В углу карточки твердый почерк: