— Семнадцатого февраля, — уточнила Журавлева, стряхивая пепел с папиросы.
— Да, совершенно верно, семнадцатого! — подхватила Надежда Антоновна. — Поместили ребят в нашем детском саду. Работники пароходства своих ребят эвакуировали из Москвы, и здание пустовало. Ну так вот, мы узнали, накупили подарков и пришли…
Надежда Антоновна говорила взволнованно и, может быть, громче, чем следовало, забывая, что ведь это, в сущности, официальный прием, что перед нею занятой человек, у которого каждая минута на счету. Она видела перед собой не подполковника, а простую, огорченную женщину, которая тревожится о ребенке не меньше, чем она сама.
— Приехали мы и смутились — столько начальства, — продолжала Кольцова. — Ребят встречали белорусский нарком со своим заместителем, генерал, врачи… Истощенных детей решили отправить в больницу, остальных эвакуировать в детские дома в Среднюю Азию…
Надежда Антоновна помолчала.
— Да, так про Машу… — Она снова заговорила совсем тихо: — Ребятишек подарками завалили, все играют. Ко мне подбежала девочка лет пяти и протянула ручонки. Самая некрасивая, измученная. Обняла меня за шею. И вот уходить пора, а она не отпускает, да и мне уже не хочется с ней расставаться. Тут и капитан говорит: «Что ж делать, Надежда Антоновна, бери девчурку! И твоя жизнь светлее будет! Мы все станем тебе помогать»…
Вьюга не унималась. Снова налетел ветер, и было слышно, как он завыл в трубе, как внизу уныло и жалобно заскрипели ставни. Надежда Антоновна невольно прислушалась.
— Да, так девочку я взяла, — продолжала она. — Нянчил Машу весь пароход. Главной нянькой был Рамзес.
Анна Игнатьевна улыбнулась:
— Громкое имя!