«Точная не точная, а девочку любит!» — подумала Журавлева, кутая ноги серым байковым одеялом. И заговорила:
— Вы просили меня разыскать семилетнюю сестру вашей приемной дочери. Но сестре вашей девочки не семь лет, как вы утверждаете, а двенадцать. Вы меня ввели в заблуждение.
— Это… это… — растерянно проговорила Кольцова, пытаясь встать, но снова погружаясь в бездонное кресло. — Вы ошибаетесь, это невозможно!
Журавлева подняла на Надежду Антоновну свои темносерые глаза:
— Какие у вас доказательства?
Анна Игнатьевна ожидала, что Кольцова начнет возражать, возможно у нее даже окажется какой-нибудь документ. Но ведь девочка под чужой фамилией, а документы легко спутать.
К ее удивлению, Кольцова спорить не стала.
— У меня нет никаких доказательств, — тихо проговорила она. — Я знаю только одно. Маринка, то-есть Маша, раньше часто вспоминала какую-то черненькую девочку. Эта девочка, видно, была очень капризная, избалованная. Чуть что — в слезы. А больше… больше я от Маринки ни о какой девочке не слыхала.
Журавлева достала из папки фотокарточку какой-то женщины и долго молча смотрела на нее, словно искала у нее ответа. По огорченному лицу Анны Игнатьевны Кольцова поняла: случилось что-то такое, чего та не ожидала.
— Маша была слабенькая, — проговорила Кольцова, точно в чем-то оправдываясь. — Впрочем, начну по порядку. В Москву прилетел самолет из Белоруссии с детьми партизан. Это было… это было в 1942 году, в феврале…