- Что-то теперь наши делают? - опять начал Федор.
- Что делают! Чай, навоз вывезли; пашут... и пашут, и боронят, и сеют; круглое лето около земли ходят, а все хлеба нет. Сряду три года то вымокнет, то сухмень высушит, то градом побьет... Как-то нынче господь совершит!
- А у меня, брат, и еще горе. К Дуньке волостной старшина увязался; не дает бабе проходу, да и вся недолга. Свах с подарками засылает; одну батюшко вожжами поучил, так его же на три дня в холодную засадили.
- И ничего не поделаешь! Помнишь, как летось Прохорова Матренка задавилась? Тоже старшина... Терпела-терпела, да и в петлю...
- Нам худо, а бабам нашим еще того хуже. Мы, по крайности, в Москву сходим, на свет поглядим, а баба - куда она пойдет? Словно к тюрьме прикованная. Ноги и руки за лето иссекутся; лицо, словно голенище, черное сделается, и на человека-то не похоже. И всякий-то норовит ее обидеть да обозвать...
- Давай-ка, Федя, песню с горя споем!
Стали петь песню, но с горя и с устатку как-то не пелось.
- А что, Иван, я хотел тебя спросить: где Правда находится? - молвил Федор.
- И я тоже не однова спрашивал у людей: "Где, мол, Правда, где ее отыскать?" А мне один молодой барин в Москве сказал, будто она на дне колодца сидит спрятана.
- Ишь ведь! Кабы так, давно бы наши бабы ее оттоле бадьями вытащили, - пошутил Федор.