- Были и мученики. За правду и поношение следует принять. Только время для тебя думать об этом не приспело. А притом же и то сказать: тогда было время, а теперь - другое, правда приумножилась - и мучеников не стало.
- Мученики... костры... - лепетал Сережа в смущении.
- Довольно! - нетерпеливо прикрикнула на него Марья Сергеевна.
Сережа умолк, но весь обед оставался задумчив. За обедом велись обыденные разговоры о деревенских делах. Рассказы шли за рассказами, и не всегда из них явствовало, чтобы правда торжествовала. Собственно говоря, не было ни правды, ни неправды, а была обыкновенная жизнь, в тех формах и с тою подкладкою, к которым все искони привыкли. Сережа бесчисленное множество раз слыхал эти разговоры и никогда особенно не волновался ими. Но в этот день в его существо проникло что-то новое, что подстрекало и возбуждало его.
- Кушай! - заставляла его мать, видя, что он почти совсем не ест.
- In corpore sano mens sana [В здоровом теле здоровый дух (лат.)], - с своей стороны прибавил батюшка. - Слушайся маменьки - этим лучше всего свою любовь к правде докажешь. Любить правду должно, но мучеником себя без причины воображать - это уже тщеславие, суетность.
Новое упоминовение о правде встревожило Сережу; он наклонился к тарелке и старался есть; но вдруг зарыдал. Все всхлопотались и окружили его.
- Головка болит?-допытывалась Марья Сергеевна.
- Болит, - ответил он слабым голосом.
- Ну, поди, ляг в постельку. Няня, уложи его!