Орудж положил ему руку на плечо.
- Я знаю, Абдулла, - сказал он мягко. - Но неужели ты хочешь, чтобы он умер молча? Нет, он еще расскажет нам обо всех своих замыслах. Больше я тебе ничего не скажу.
Мышцы, напрягшиеся на шее дяди Абдуллы, слабели. Со свистом он перевел дыхание.
- Ладно, - сказал он, - веди. Ты все-таки тоже сын моего отца.
Орудж приложил руку к козырьку и, повернувшись, скомандовал красноармейцам. Он пошел впереди, а сзади шел Бетке и два красноармейца с винтовками по обе стороны от него. Они вступили в лесную тень. Бетке оглянулся. Он посмотрел на моих дядей, молча провожавших его глазами, на меня, его пасынка, с которым он жил не один год, которому дарил книжки, баловал и ласкал. Он посмотрел на нас и улыбнулся бессмысленной, злой улыбкою, такой злой, что мне стало страшно. Потом он скрылся за стволами горных дубов, но я навсегда запомнил его улыбку, улыбку моего отчима, унтер-офицера германской службы.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Разговор с Черноковым. - Мы с Бостаном собираемся в путешествие. - Удивительный караван. - Патруль на склоне горы.
Рустам увез мою мать на арбе., которую он нанял в ближайшем селении, дяди мои ускакали на конях, а я отказался сесть на коня вместе с дядей Абдуллой, оказав, что у меня дела. Я решил все-таки вернуться в Мертвый город, потому что не мог чувствовать себя спокойным до тех пор, пока не поговорю с Черноковым.
Одно меня пугало - это предстоящая встреча с корзинщиком Мамедом.
По дороге я встретил кочевье, расположившееся на отдых. Я был голоден и с такой жадностью посмотрел на котел с пловом, стоявший на огне, что меня пригласили к костру и угостили. Поев, я почувствовал себя более смелым и рассудил, что если Мамед и притворялся слепым, то уж во всяком случае старик-то он взаправдашний, а поэтому удрать я от него всегда сумею.