- Ну, - сказал Черноков, - далеко бы вы все равно не ушли. Первый лее встречный пастух или учитель, чайханщик или милиционер постарался бы вас задержать и отправить ко мне для беседы. Уж, кажется, мы дали вам достаточно времени убедиться в этом, господин Шварке.
…Часом позже мы сидели в чайхане на скамьях, накрытых коврами, и над головой у нас был настил из свежих ветвей орешника, скрепленных глиной. Чайханщик кормил нас горячим пловом, и наши угрюмые гости ели плов вместе с нами. Если бы не часовой, стоявший в дверях с винтовкой, и не чайханщик, который свирепо фыркал всякий раз, когда ему приходилось подать кому-либо из этих угрюмых гостей стакан чаю или ломоть хлеба, освещенная керосиновой лампой чайхана на горной дороге выглядела бы, как всегда, уютно и мирно.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Кончаются мои воспоминания. Была уже ночь, когда я вылез из машины Чернокова на маленькой, затерянной в степи железнодорожной станции. Пассажиры ждали поезда. Арестованных провели под конвоем в самый дальний конец платформы, туда, где останавливается последний вагон. Я помню, как все - пассажиры, железнодорожники - бежали за ними, кричали, прыгали на рельсы, чтобы, обежав конвой, погрозить арестованным в лицо, как отчаянно гудел поезд, потому что путь был запружен разъяренной толпой. Не было здесь ни одного человека, который бы уже не знал о том, что произошло с моей матерью в Мертвом городе и что произошло в лесном доме отдыха и во всех селениях, где проходила шайка полковника Шварке.
Затем дядя Орудж предложил Мамеду и Шварке пройти в вагон, и вместе с этим поездом они навсегда ушли из моей жизни.
Ранним утром я шел уже через площадь близ нашего дома, где растет старый толстый карагач. Мастерская в дупле была плотно заперта ставнями.
Я подошел к нашему дому. На дверях висел замок. Моя удочка и ведерко для рыбы, которые я оставил на крыльце неделю назад, в день нашего отъезда в Мертвый город, так и валялись там. Дом был пуст. Я смотрел в недоумении. Из сада, потягиваясь, вышел Бостан и сказал, что мою мать увез к себе в деревню дядя Абдулла.
Каким образом Бостан, которого я потерял еще ночью на станции, очутился раньше меня в нашем саду, я до сих пор не знаю.
Мы вышли на улицу. За оградой городской больницы сидели больные в белых халатах, и, когда мы поравнялись с ними, я услышал тихую речь старика Джабара:
- Они ели, пили, в землю, ушли, а вы ешьте, пейте, веселитесь, век живите…