Ловко перебирая руками, шесть человек подхватили со стены какую-то узловатую ленту, обвязанную вокруг бойницы. Она ползла, ложилась кольцами к их ногам, и вот в полуосыпавшейся бойнице показалось угрюмое лицо корзинщика Мамеда.
- Довольно, - сказал он. - Протяните мне руку. Так. Благодарю вас.
Он был голый до пояса, в одних штанах и шерстяных чулках. Его заметно трясло - то ли от наступавшей прохлады, то ли от усилий, затраченных на бесполезное бегство. А может быть - это был обыкновенный испуг бандита, пойманного за руку, злоба на то, что и последняя попытка удрать лопнула, как и все остальные.
Свое белье, кушаки и халаты они разодрали на длинные лоскутья и связали их в цепь, по которой спустились до ближайшего выступа под крепостной стеной. Они рассчитали, что дальше веревка им не понадобится, спуск там не такой отвесный.
Мне показалось, что Мамед заметил меня, стоявшего рядом с пограничниками, и не захотел узнать. Милиционер Гумай, качнув дулом винтовки, приказал ему сойти со стены. Опять набежали облака, но теперь их уносило вверх, к остывшим вершинам, и когда прояснилось, Черноков свесился со стены и крикнул вниз:
- Мы опускаем вашу веревку, вернитесь и возьмите ее, или я прикажу стрелять.
Глухой голос ответил:
- Хорошо. Опускайте веревку.
Минуту спустя Шварке вскарабкался на стену, чертыхаясь, что он при подъеме расшиб себе колено.
- Мы замешкались, связывая эти тряпки, - бормотал он, - Еще полчаса - и вы не нашли бы здесь ничего, кроме птичьего помета.