- Мне тоже некогда, - сказал я. - Спасибо, дядя.
- Как хотите.
Орудж кивнул нам на прощанье. Машина тронулась и умчалась по улице. Я стоял и не мог придумать предлога, чтобы отвязаться от Бостана, когда он сам ко мне обратился.
- До свиданья, - сказал он, - у меня тут дельце одно на базаре.
Кивнув головой, он ушел.
Я остался один. Тогда я пошел в НКВД. Меня не хотели пускать, но я сказал, что мне по срочному делу нужно повидать следователя Чернокова. Дежурный позвонил ему по телефону, и Черноков велел меня пропустить. Я вошел в кабинет, и хотя по дороге приготовил речь, которую собирался произнести, но в дверях забыл ее всю до последнего слова. Я стал у окна, не зная, о чего начать.
- Здравствуй, - сказал Черноков, - как тебя зовут?
Я назвал себя и напомнил, что мы уже виделись в саду у моего деда в день его смерти. Мне показалось, что после этого Черноков заинтересовался мной. Во всяком случае, он предложил мне сесть и отложил папку бумаг, лежавшую перед ним на столе.
- Ну, что, - спросил он, - с чем пришел?
Мне очень трудно было начать говорить. Сейчас, когда я вспомнил деда и его смерть, я представил себе всю нашу семью, крестьян и воинов, славных людей, певцов и танцоров. Я подумал о славе семьи, которую так любил мой дед, о моих дядях, собирающих хлопок и виноград, ударниках, бригадирах и председателях. Я подумал о том, что позор дяди Оруджа ляжет позором на них всех, что, может быть, лучше и правильней было бы рассказать все старшему в семье - дяде Абдулле. Я представил дедовский карабин у него в руках и подумал, что изменник все равно будет наказан, а честь семьи спасена. Но потом я вспомнил другое. Я вспомнил нас всех, стоящих в саду, свет ламп и черные тени деревьев, и стук окна в комнате, и мертвую голову деда с широко открытыми глазами.