— Плохо, — вздыхая, соглашается Инрын.
— Да еще срочный груз задерживаем, — продолжает Кымын. — И горючее и учебники. Сентябрь уже, ребята в школу пошли, им учиться надо. А учебники — вот они, лежат себе в нашем вельботе. Очень плохо. Ты, Инрын, молодой, у тебя детей нет…
— Ну, нет детей, так что же? Разве я не понимаю, что в школе учебников дожидаются? Наверно и Эйнес нас ругает, и Вамче.
Кымын мрачнеет, представляя себе, как, наверно, ругают его и школьный учитель Эйнес и председатель колхоза Вамче. Но уже темнеет, ремонт мотора надо отложить до утра. Кымын говорит:
— Ладно, идем в палатку, Инрын. Сейчас все равно ничего не видать. Попьем чаю и спать ляжем. Утром я тебя до солнца подниму. Может, утром у тебя лучше дело пойдет.
Неподалеку расположено стойбище, в котором у Кымына много родственников. Он часто приезжает к ним. Но сейчас он решил даже не заходить в стойбище, будет ночевать в палатке, вместе с бригадой. Кымын очень самолюбив, он бережет свою честь. Никто не сможет сказать, что, воспользовавшись вынужденной стоянкой, Кымын навещал своих родичей и потому не очень торопился.
Даже тени такого подозрения ни у кого, конечно, не возникло бы, если б Кымын и переночевал у родственников: в колхозе хорошо знают, что он за человек.
В палатке одни пьют чай, другие уже устраиваются на ночь. Разговаривать никому не хочется. Во всей бригаде один только лежебока Кэнири нисколько не огорчен неприятным происшествием. Ему все равно, где спать — лишь бы спать, а не работать. Но, делая вид, что он тоже озабочен, Кэнири говорит:
— Из тебя, Инрын, моторист, как из моего пальца — корабельная мачта.
— Не трогай Инрына, — строго предупреждает Кымын.