— Никаких оскорблений там нет, — повторяет Гоном.
Он бросает папиросу, затаптывает ее и идет в зал: дежурный уже торопит, через пять минут начало сеанса. Кэнири тоже входит.
Рядом с Гономом свободного места нет, и Кэнири усаживается позади него, хотя еще час назад занял себе другое место, гораздо лучшее. Что-то удерживает его возле Гонома, подбивает продолжать разговор. Озлобление, охватившее его при первом взгляде на карикатуру, а потом немного утихшее, теперь поднимается снова. Над ухом Гонома раздается сердитый шепот:
— Болтать насчет критики легко. А ты на себя посмотри. Тебя не критика интересует, тебя интересует — как бы товарища подвести. Тоже еще художник выискался!
— А это вовсе не я рисовал.
— Не ты? А кто? Эйнес?
— И не Эйнес.
— Кто ж тогда? Ты на Ринтувги не вали, Ринтувги рисовать не умеет.
— Ни на кого я валить не собираюсь. Не собираюсь перекладывать ответственность. Почему ты решил, что это обязательно кто-нибудь из редколлегии? У нас авторский актив имеется.
Дежурный выключает свет. Но Кэнири продолжает жужжать над ухом: