— «Старого дикого оленя месяц», — задумчиво повторяет Валентина Алексеевна. — Какое странное название А встречать, значит, не полагалось? Ни Нового года, ни рождества или там чего-нибудь в этом роде?
— Нет, рождества у нас тоже не полагалось. Чукчи некрещенные ведь. У нас вместо попов шаманы были. А верили чукчи в кэле. Ну, как бы тебе объяснить?.. Кэле — это такие… Ну, вроде богов, что ли. Духи такие. А рождества. Хотя нет, одно рождество я все-таки помню.
Старый Мэмыль поднимает косматые ватные брови — он все еще не снял грима — и повторяет:
— Одно рождество я на всю жизнь запомнил.
— Расскажите. Порядочный Дед Мороз должен рассказывать сказки. Так полагается.
— Это не сказка. Это все на самом деле было. Сейчас расскажу.
Некоторое время он молчит, вспоминая далекое прошлое, и, не глядя, перелистывает комплект «Советской Чукотки», лежащий перед ним на столе, — в обычные дни эта комната служит читальней. Потом говорит:
— Это, Туар, я про твоего деда расскажу. Про Памью. Дедушка Памья никогда тебе ничего про себя не рассказывал?
— Нет, дядя Мэмыль, ничего, — говорит черноглазая Туар, придвигаясь поближе к столу.
— Ну, слушай тогда. Давно это было, совсем давно. Мне, наверно, десяти лет еще не минуло. В нашем поселке года за два до того американский скупщик поселился. Мистер Карпендер. Домик себе привез, поставил его посреди поселка, лавку открыл.