Лошадь под Яруниным снова шла шагом. Он придержал её у старой разросшейся ивы, обло­мал прут, стегнул лошадь и поскакал вперёд.

Яркое солнце плыло по небу, набирая вы­соту, когда подполковник въехал в расположение штаба дивизии, и был окликнут часовым.

Раздосадованному Ярунину,— забыл узнать «пропуск»,— пришлось слезть с лошади и пройти в палатку коменданта.

Комендант позвонил, и тотчас же примчался капитан Довганюк, офицер разведки дивизии. Довганюк радостно приветствовал подполковника и повёл его к своему блиндажу, по дороге сооб­щив:

— На передовой сегодня спокойно. В послед­них боях дивизия успешно потеснила против­ника. Гитлеровцы считают потери и едва ли опом­нились; наши строят оборону. Строить прихо­дится на глазах у противника, так что трудновато.

Они спустились в блиндаж. На бревёнчатых стенах еще болтались кое-где серые листы бу­маги, покрывавшие их прежде; стоял чужой, неистребимый запах, который после себя остав­ляли фашисты.

Довганюк подробно рассказал о человеке, по­дозреваемом в шпионаже: речь шла о шофёре штаба, бежавшем недавно при странных обстоя­тельствах из фашистского плена.

Дневной свет едва пробивался в узкое око­шечко блиндажа, и лицо говорившего Довганюка расплылось белым пятном,

—    Вы-то как полагаете? — спросил его под­полковник, когда Довганюк закончил.

—    Я, товарищ подполковник, считал бы, что следует повременить и продолжать наблюдения: если поспешим и окажется, что ошиблись, спуг­нём того, кого ищем.