— Я бы сам хотел знать об этом.
— Что вы хотите сказать?
Глаза её испуганно зашарили по лицу подполковника. «Сейчас заплачет»,— подумал с опаской Ярунин, и, сам того не желая, он сказал вдруг с простодушной откровенностью:
— За последние недели я ничего о нём не знаю.
Она отвернулась от подполковника, зачем-то встала, отошла в сторонку. Стояла неподвижно, плечи её ссутулились, на боку отвис на ремне большой пистолет «ТТ».
— Вы сядьте, — сказал подполковник, — ведь ничего еще не известно. Сядьте, Вы слышите меня?
Девушка села на скамью, глаза её были сухими. Такой не легко заплакать. Неожиданно она заговорила, громко, искренне:
— Когда мы провожали его с капитаном Довганюком, он сказал нам, что его отзывают в штаб фронта, что оттуда он уедет в секретную командировку и не сможет никому писать писем. Он взял с меня слово, что сколько бы он ни отсутствовал, я не стану расспрашивать никого о нём. Потому что слухи ведь могут быть разными... Я дала ему слово, что всегда буду верить, что он жив... Очень трудно так долго не знать ничего... — сказала она вставая. — Извините.
Одернув гимнастёрку, спрятав волосы под берет, она ушла, молча пожав подполковнику руку.
Ярунин подумал, что был сух с нею, и пожалел об этом, ведь и он, так же как эта девушка, верит, что «Брат» жив.