Отложив письмо и фотографии, Ярунин разглядывает пленного. Как ни печально развивались для него в последний час события, с лица фашиста не успела сойти наглость. Видно, до дальних аэродромов, где сытно кормят и щедро наделяют железными крестами, еще не докатилась волна тревоги, рождённая под Сталинградом.
Корысть погнала их на Восток,— жадная корысть грабителей, исступлённость убийц.
Тупое, сластолюбивое лицо бюргерского сынка. Вот кто хотел управлять нами... Фашист под пристальным взглядом Ярунина опускает, прячет глаза.
* * *
Ночь перед наступлением, она вытравит равнодушные мысли, переворошит сокровенное.
Всплыла в памяти пограничная застава, где провёл он много лет на страже родных границ.
Если бы дожила до этих дней его жена Аня, верный товарищ, прошедший с ним вместе всю жизнь! Час возмездия над врагом уже свершился под Сталинградом, теперь пробьёт этот час у Ржева. Мучительно было сознавать, что он ни когда больше не увидит Аню. Боль о родном человеке, который не разделит нашего торжества, острее в такую ночь.
Хлопнула дверь блиндажа.
— Входи,— очнувшись, проговорил Ярунин,— кто там?
Он с трудом вгляделся с яркого света в темноту, поспешно придавил окурок и встал.