Месяц стоял невысоко над лесом. Небо с яр­кими обильными звёздами было совсем близко. Замерли сосны, разлив перед собой большие чёрные лужи теней. Из трубы блиндажа шёл густой дым, тянуло гарью. Смёрзшийся снег с хрустом проваливался под ногами. Близко лаяла собака. Вдалеке тёмное небо садилось над лесом

зеленоватой полосой с угасшими звёздами.

* * *

Дубяга почувствовал сильный толчок в спину дулом автомата. Он стал торопливо спускаться мимо часового у блиндажа по обледенелым, скользким ступеням вниз.

Гитлеровец отворил дверь и первый пересту­пил через порог,— просторное помещение блин­дажа было заставлено вдоль стены большими тюками. Пожилой обер-лейтенант в очках едва приподнял голову, слушая доклад вошедшего, и, не дослушав, принялся снова стучать на ма­шинке. Тут же у стола, углубившись в бумаги, сидел второй гитлеровец в шинели внакидку и странной неформенной шапке с белым мехом.

У Дубяги громко и часто ухало сердце, во рту то и дело набегала горячая слюна. Спохва­тившись, он поспешно снял с головы шапку 5 смял её в руках.

Перекинув на спину автомат, гитлеровец, за­хвативший Дубягу, принялся вторично его обы­скивать. Негнущиеся, замёрзшие пальцы его старательно ощупывали ватный пиджак Дубяги, теребили карманы брюк, добирались к телу, он извлёк из-за голенища валеного сапога Дубяги самодельный складной нож и положил его на стол — больше ничего подозрительного не най­дено.

Гитлеровец в шапке с белым мехом, придержи­вая накинутую шинель, согнулся над тюками. Это были большие мешки, из которых торчали одноцветные солдатские одеяла. Гитлеровец пере­считывал одеяла и выкрикивал цифры обер-лейтенанту. «Отступать готовятся, сдают одеяла»,— мелькнуло в голове Дубяги и погасло. Он меха­нически следил за фашистами, от напряжения крепко сдавило шею пониже затылка. Дубяга сдерживал частое дыхание, в голове быстро сме­нялись обрывки мыслей. «Меринов Николай Степанович... высокого роста, чёрная бородка. Деревня Кокошкино... Староста... Как звать ста­росту?» — беспокойно сжимались пальцы.

Гитлеровец окончил подсчитывать одеяла, он выпрямился и оказался рядом с Дубягой, с лица его еще не успела исчезнуть деловая озабочен­ность. Он внимательно глядел на Дубягу. По мере того как он смотрел, лицо его искажалось злобой, он издал глухое восклицание, шагнул к Дубяге, широко расставив ноги, слегка присел и упёрся ладонями в колени.

— А-а, советский подснежник,— протянул он на ломаном русском языке, щека его запрыгала в нервном тике, он схватил Дубягу за лацкан ватного пиджака и с силой дёрнул его. Мельк­нул выброшенный в сторону кулак. Удар оглу­шил Дубягу, отбросил его к стене. Он упал, сильно ударившись головой. Приподнявшись на локте, он снова увидел лицо фашиста. От бешен­ства помутилось в глазах у Дубяги. Он рва­нулся, чтобы сбить врага ударом ноги в живот, навалиться на него и душить, душить. Но тут же опомнился, с трудом, глотая кровь, ослабев­шими пальцами нащупал в кармане пиджака скомканную тряпочку.