— Вот вам приказ от Императора.
Отец мой развернул бумагу, а я в это время поместился так, чтобы иметь возможность прочесть бумагу и в то, же время следить за ее действием на лице моего отца. Он прочел бумагу, протер глаза и воскликнул:
— Господи! да что же я сделал?
— Я ничего не знаю, — возразил Лисаневич, — кроме того, что я должен выслать вас из Петербурга.
— Но вы видите, любезный друг, в каком я положении.
— Этому горю я помочь не могу: я должен повиноваться. Я оставлю у вас в доме полицейского, чтобы засвидетельствовать ваш отъезд, а сам немедленно отправлюсь к графу Палену, чтобы донести ему о вашем положении; вам же советую отправить к нему вашего сына.
Я возблагодарил Бога, заметив, что несчастный отец мой из багрового цвета постепенно перешел в бледный, ибо я, признаюсь, опасался, что с ним может приключиться апоплексический удар. Моя дорогая матушка, которая в такие тяжелые минуты была исполнена энергии и присутствия духа, зная, что Император сначала всегда бывает неумолим, немедленно послала на нашу дачу, находившуюся в двух милях от города, приказание, чтобы в комнате садовника, которая отапливалась печью, была приготовлена постель. Хотя это было зимою, но не было особенного мороза, и поэтому матушка немедленно велела приготовить карету и послать за доктором.
Я поехал тем временем к графу Палену, который был очень привязан к моему отцу и во многих случаях бывал очень добр и ко мне лично.
— Вот так история, — встретил он меня. Хотите стакан Лафита?.. (Это была известная привычка у Палена предлагать стакан Лафита всякому, кто попадал в беду).
— Никакого мне Лафита не нужно, — с нетерпеньем перебил я его. — Мне нужно только, чтобы вы оставили моего отца на месте!