Как раз к этому времени, в конце октября, пожаловал в Омск и полномочный представитель Великобритании, генерал Нокс[20]. Не имея желания работать с левой вялой и безвольной Директорией, правильнее, не видя в этом никакого толка и пользы для отечества, а скорее вред, — пишущий эти строки принял решение ехать во Владивосток, чтобы там подготовить крепкие и надежные кадры офицеров и унтер-офицеров для нового армейского корпуса, с надеждой в будущем им обезоружить преступные и развращенные чешские массы. Перед отъездом, мне удалось объехать почти весь Уральский противобольшевицкий фронт, проделав часть этой поездки вместе с Ноксом.
Он лично мне высказывал в те дни и не один раз его глубокое возмущение и негодование распущенной чешской солдатней, нежеланием чехов воевать и их грабежами, которые все чехи, — и солдаты, и офицеры, и генералы, — широко применяли к русскому казенному имуществу.
Даже внешний вид чешских легионеров стал к тому времени гадок и отвратителен. Они потеряли уже и свою «внутреннюю» дисциплину, о которой кричали в Самарские дни. Они выглядели теперь, как красноармейские банды. Без погон, в умышленно-небрежной неформенной одежде, с копной кудлатых волос, с насупленным, злобным и вороватым взглядом из-под заломленной на затылок шапки, вечно руки в карманах, чтобы не отдать по ошибке и по старой привычке честь офицеру, — вот портрет чеха-легионера в Сибири осенью 1918 года.
Толпы их бродили на всех станциях железной дороги, молчаливые, державшиеся кучками в десять-пятнадцать человек, — в одиночку ходить они боялись. Эти банды распущенной солдатни, двойных дезертиров, ничего не делали, кроме обильного и регулярного наполнения своих желудков и бестолковых, бесконечных словопрений на политические темы.
***
Мне пришлось встретить в Челябинске в вагоне у генерала Нокса и Яна Сырового. Это был коренастый, неуклюжий и сырой человек лет тридцати пяти. На его вульгарном толстом лице поблескивал мутным недобрым светом и вспыхивал хитростью единственный маленький глаз; другой был всегда закрыт черной повязкой, что, — по уверению чехов, — придавало ему сходство с их известным гусситом Яном Жижкой.
Держал себя этот командир корпуса более чем развязано; но было видно, что нахальными манерами и тоном чех старался прикрыть свою пустоту, и недостаток образования и воспитания, неловкость оттого, что залетела ворона не в свои хоромы.
С жгучим стыдом вспоминаю всегда, как за этим парвеню почтительно выступала фигура русского генерала тоже в чешской форме, одного из лучших специалистов по службе генерального штаба, неисправимого и усердного «славянофила» — Дитерихса[21]. Он вел всю работу за необразованного Сырового, придавая ему вес и значение, прикрывая своим авторитетом чешское зло.
Нокс пытался уговорить чехов и воздействовать на Яна Сырового, чтобы его полки не оставляли фронта, а сражались против большевиков. Но это ни к чему не повело. Вскоре все чешские полки и батареи бросили позиции совсем, начисто отказавшись воевать и, уйдя с оружием в руках в тыл. Моладые, вновь формируемые белые части Сибирской армии заняли их места и сохранили Уральский фронт, отбив все атаки красных. За спиной сибиряков расположились в тылу чешские легионеры.
Среди 50.000 чехо-словацкого корпуса нашелся лишь один, который не вынес позора развала и разнузданности. Полковник Швец, бравший Казань и пытавшийся оборонять ее, боролся долго против деморализации солдатни и сдерживал массы. Но и его полк отказался выполнить боевую задачу и решительно потребовал увода в тыл. Полковник Швец собрал солдат, долго говорил с ними, грозил, что обращается к ним в последний раз, взывая к их чести и порядочности, требуя выполнения боевого приказа. Полк не подчинился и направился в тыл за другими.