Но унять Анюту было не легко. Она упорно стояла на своемъ; часто споръ оканчивался ссорой и слезами.
И опять появлялся папочка въ дверяхъ кабинета и опять усовѣщевалъ дѣтей, и на жалобы Анюты непремѣнно выговаривалъ старшимъ.
— Она маленькая, меньшая, говорилъ онъ, — уступите ей. Вы видите она плачетъ, стыдно вамъ. Вы должны всегда уступать ей.
— Папочка, да мы ничего. Вѣдь и Лида маленькая, а не плачетъ, говорилъ Митя.
— Лида дѣло другое, отвѣчалъ Долинскій.
— Отчего же другое? возражали дѣти.
Николай Николаевичъ не зналъ что сказать, такъ какъ не хотѣлъ выдать своей тайной мысли. Онъ не желалъ, чтобы дѣти замѣтили малѣйшую разницу между собой и Анютой, и потому не могъ сказать имъ: уступайте потому что она сиротка. А Анюта, которая почти всегда оставалась въ глазахъ папочки правою, съ каждымъ днемъ дѣлалась требовательнѣе и несноснѣе. Она даже привыкла сама говорить о себѣ: я меньшая и требовала уступокъ. Ссоры сдѣлались чаще, особенно мальчики не хотѣли покоряться Анютѣ, и быть-можетъ они не взлюбили бы ее, еслибы не рѣдкая чувствительность ея сердца, еслибы не ея способность привязываться всею душой. Часто послѣ ссоры она робко подходила къ Митѣ, заглядывала ему въ глаза, цѣловала его и случалось, хотя и рѣдко, просила даже прощенія.
— Не сердись, шептала она ему на ухо, — я люблю тебя, Митя, какъ люблю! Я только такъ.
— Ну то-то такъ, говорилъ онъ и мирился съ ней, помня слова папочки, что онъ долженъ во всемъ уступать ей.
Случалось и иное. Анюта разсердившись уходила въ дѣтскую, но заскучавъ тамъ, возвращалась и заставъ дѣтей играющихъ въ свои козыри или въ любопытные, принимала участіе въ игрѣ, хотя сначала надувшись.