— Ну коли хочется, такъ по дѣломъ и остаешься со всею колодой предъ собою.
— А я хочу любопытствовать и не оставаться.
— Ну это совсѣмъ ужь нельзя.
— А я хочу.
— Ну и оставайся при хотѣньи.
Но Анюта начинала сердиться и бѣжала въ кабинетъ къ папочкѣ съ жалобой на братцевъ. Николай Николаевичъ, какъ ни былъ занятъ дѣлами, замѣтилъ, что Анюта очень своенравна и капризна, и не зналъ какъ помочь бѣдѣ. Да и не это одно онъ замѣтилъ. Дѣти расли безъ призора, одѣтые неопрятно, домъ становился безпорядочнѣе, хозяйство шло изъ рукъ вонъ плохо, а денегъ выходило вдвое. Очень призадумался Долинскій.
Однажды пришелъ къ нему одинъ изъ его пріятелей, а Николай Николаевичъ за чашкой плохаго чая, жидкаго и сладкаго какъ патока, при адскомъ шумѣ дѣтей заглушавшихъ разговоръ двухъ пріятелей, вдругъ вышелъ изъ себя, какъ всѣ добрые и слабохарактерные люди.
Онъ отворилъ дверь кабинета и закричалъ громкимъ голосомъ:
— Дайте мнѣ покой. Вонъ отсюда, убирайтесь всѣ въ дѣтскую.
Дѣти, удивленныя и испуганныя такимъ неожинымъ и до тѣхъ поръ небывалымъ гнѣвомъ папочки, мгновенно смолкли и исчезли. Въ дѣтской пошли пререканія и упреки. Вину всѣ дѣти признавали за Анютой. Она сердилась и сварливо оправдывалась. Шумъ не утихъ, а удвоился.