Въ эту минуту подошелъ Щегловъ съ Луцкой.
— Ахъ, Татà, зачѣмъ вы разсказали, какъ я смѣясь назвала Ларю Новинскаго и Васю Томскаго? сказала ей Анюта съ упрекомъ, — это не-подружески.
— Всѣ и безъ пересказовъ знаютъ, что вы, княжна, мастерица насмѣшничать, проговорилъ язвительно Щегловъ. — Вы можетъ-быть и мнѣ дали прозвище, un sobriquet, прибавилъ онъ чистымъ французскимъ языкомъ, которымъ чванился.
— Извините, я по-дружески шутила надъ моими пріятелями… вы не изъ ихъ числа!
— За что же, княжна, за что я на себя навлекъ вашу высокую немилость? сказалъ Щегловъ съ ядовитою насмѣшкой.
— Да хотя бы за Лизу Окуневу, сказала Анюта вспыхнувъ; — вы ее обидѣли. Мудрено ли, что и васъ обидятъ!
— Да, сказалъ Ларя, — вы ужасно гадко поступили съ Лизой.
— Съ этою torchonnée! произнесъ Щегловъ презрительно.
— Если она torchonnée, то вы сами не лучше, сказалъ Томскій, покраснѣвшій до ушей. — Я думаю лучше имѣть простое платье, чѣмъ походить на парикмахера подбитаго танцовщикомъ изъ балета.
Анюта и Новинскій засмѣялись и Анюта даже захлопала въ ладоши и прошептала: bravo!