— Такъ зачѣмъ же и мѣнять, отвѣчалъ Долинскій.
— Можетъ для васъ рано покажется.
— Нѣтъ, батюшка, сказалъ Долинскій, — не рано, а еслибы было и рано, мы бы встали; я не считаю приличнымъ заставлять васъ ждать службы Господней изъ-за нашей лѣни.
Священникъ казался довольнымъ и пріемомъ и такими рѣчами и ушелъ къ себѣ.
— Не опоздайте же, сказалъ Долинскій, обращаясь ко всѣмъ дѣтямъ, — это напоминаніе менѣе всѣхъ могло отнестись къ Анютѣ; она привыкла въ продолженіе пяти лѣтъ къ аккуратности и ее никогда не допускали опаздывать.
На другой день, еще до перваго удара колокола, по дорогѣ въ церковь потянулись одѣтые въ праздничное платье крестьяне и разряженные дворовые. Всѣ шли въ церковь съ любопытствомъ увидѣть и разсмотрѣть новую владѣлицу и участвовать въ угощеніи приготовленномъ для всѣхъ. И Анюта уже поднялась, уже сидѣла у отвореннаго окна, въ которое входилъ теплый, ароматами цвѣтовъ напитанный іюньскій воздухъ; она любовалась на роскошь развѣсистыхъ старыхъ деревьевъ, на зелень столѣтнихъ липъ, на сверкавшую между деревьями рѣку, на голубое небо. Она любовалась и чувствовала себя вполнѣ счастливою. Это прелестное, широкое, роскошное Спасское принадлежало ей, а черезъ нѣсколько отъ нея комнатъ слышался говоръ лицъ ей дорогихъ и милыхъ. Она сознавала, что у ней все, все есть.
Ударъ колокола.
— Благовѣстятъ, сказала Анюта. — Ѳеня, скорѣй, давай мнѣ одѣваться. Я не хочу опоздать.
И одѣвалась Анюта скоро. Всему этому ее обучили.
— Что прикажите, спросила Ѳеня.