— Понаряднѣе.
— Я приготовила бѣлое кисейное платье и розовое батистовое, которое угодно.
— Давай бѣлое, да скорѣе, а шляпку съ голубыми бантами.
И какъ была хороша собою Анюта въ своемъ бѣломъ, свѣжемъ, лѣтнемъ нарядѣ — изъ-подъ соломенной шляпки выбивались ея вьющіеся волосы и была она золотистѣе золотистой соломки. Она пошла пѣшкомъ со своимъ милымъ папочкой и со всею семьей своею. Одинъ Митя не поспѣлъ, лакей, исполнявшій должность камердинера, будилъ его разъ пять безъуспѣшно и наконецъ махнулъ рукой на этого барина-соню, какъ онъ назвалъ его и оставилъ его въ покоѣ.
Анюта шла молча.
— Что ты такая грустная, сказалъ ей папочка, котораго она взяла подъ руку.
— Я-то грустная! О нѣтъ, я счастливая, такая счастливая, что мнѣ говорить не хочется, а все благодарить, благодарить Бога.
Долинскій ничего не отвѣтилъ онъ по голосу Анюты узналъ, какъ трепетало и билось ея сердце, какимъ умиленіемъ было оно полно.
Мы не будемъ описывать, какъ она молилась, съ какою радостію, выходя изъ церкви, принимала поздравленія, какъ звала всѣхъ къ себѣ, какъ цѣловала сестеръ и братьевъ. Митя явился къ концу обѣдни, немного заспанный и немного пристыженный, но одѣтый франтомъ и даже съ подвитыми волосами. Выходя изъ церкви, отецъ очень тихо, но серіозно замѣтилъ ему, что такъ поздно не приходятъ въ церковь.
— И всѣмъ дурной примѣръ, закончилъ онъ.