— Счеты, сказала она, — но развѣ тебѣ не подавали расхода каждый день, развѣ ты его не спрашивала?
— Не спрашивала, сказала Анюта. — Я дала пріѣхавъ буфетчику сто рублей на закуску, а Ульяна Филатьевна сказала мнѣ, что мѣсячная провизія закуплена. У насъ птичный дворъ. Я думала все есть. Оказывается, что кучеръ тратилъ и закупалъ самъ, поваръ тратилъ, скотница тратила, буфетчикъ тратилъ, словомъ, меня обобрали кругомъ.
— Но этого, сказала Маша тихо, — и ожидать слѣдовало, если ты ѣла, пила, каталась, приглашала гостей и не вела своего хозяйства, не смотрѣла за расходами. Не волнуйся, Анюта, давай читать, что они тебѣ написали.
— Надо еще счетъ буфетчика. Ѳеня! поди за счетомъ буфетчика. И этотъ злополучный счетъ, счетъ больше длинный чѣмъ аптекарскій, былъ поданъ; чего въ немъ не было расписано, начиная съ соли и перца каенскаго, котораго никто не видалъ, до икры, балыка и всякихъ закусокъ, Итогъ его поразилъ и Машу; въ пять недѣль истрачено было двѣсти пятьдесятъ рублей.
Анюта сѣла около Маши и началось чтеніе. Иногда у Маши, хозяйки примѣрной, жившей при большой семьѣ на малыя деньги, темнѣло въ глазахъ, какъ она говорила, отъ такого наглаго воровства.
— Отъ пятидесяти коровъ покупать сливки! воскликнула она. — Отъ своихъ луговъ покупать сѣно. Какія такія лошади, что своимъ сѣномъ брезгаютъ — ихъ бы на выставку за гастрономическіе вкусы!
— И поваръ удивительный. Двадцать пять рублей за обѣдъ, въ кругу на пятнадцать персонъ. Правда, обѣдъ былъ хорошій, но трюфелями онъ насъ не кормилъ, а птица своя, мѣсячная провизія тоже куплена. Мастеръ, нечего сказать, счеты писать! Всѣ хороши: и управитель, который въ теченіе пяти недѣль выдавалъ деньги и тебѣ ни разу ни слова не сказалъ. Рука руку моетъ — всѣ чисты. А Ульяна?
— Ульяна въ ужасѣ. Она говоритъ и при моемъ прадѣдѣ ничего подобнаго не было, а онъ жилъ открыто. Но она должна бы была сказать мнѣ.
— Ты не спрашивала. Она тебя не знаетъ. Остальные воры сжили бы ее со свѣта. Нельзя на нее пенять. Она не смѣла.
— Что же дѣлать, Маша?