— Замѣчательно умная и чрезвычайно честная ваша тетушка.
— О да, сказала Анюта, чувствуя къ Варварѣ Петровнѣ большую благодарность за то, какъ она воспитала ее и съ какимъ рѣдкимъ безкорыстіемъ поступала въ отношеніи къ ней въ продолженіе пяти лѣтъ ея у нея жизни. Съ укоромъ себѣ вспомнила Анюта какъ долго негодовала она на тетку за ея строгость, стойкость, непреклонность, какъ долго она не любила ее и не отдавала ей должной справедливости. Теперь она сознавала все, что она для нея сдѣлала и сколько было въ ней, несмотря на ея сухость и суровость, хорошихъ свойствъ.
— Я ей многимъ, многимъ обязана, сказала Анюта, — и знаю уже и теперь, что буду все больше и больше ее любить и должна всегда быть ей глубоко благодарна.
На другой день до завтрака Завадскiй уже обошелъ все Спасское, былъ на мызѣ, на конюшнѣ и на скотномъ дворѣ и ѣздилъ верхомъ въ Спасскіе лѣса, луга и поля. Онъ нашелъ въ лѣсахъ порубки, поля не слишкомъ хорошо обработанными; хозяйство запущенное какъ и въ Пензѣ.
— Вы совершенно правы, княжна, всѣ ваши строенія на мызѣ однѣ гнилушки, надо удивляться, какъ до сихъ поръ флигеля эти не завалились, я увѣренъ, что до нихъ стоить только дотронуться, чтобъ они рухнули, конюшня еще держится, но скотный дворъ изъ рукъ плохъ, а птичный дворъ и чуланъ скотницы и птичницы, потому что это не изба, а чуланъ, такая ужасная смрадная дыра, что гадко смотрѣть. Я понимаю, что вы настаивали на постройкахъ, далеко ли до бѣды съ этими развалинами — какъ еще тамъ никого не задавило.
— Если никого не задавило, сказала Анюта серьезно, — то ужь многихъ уморило; пока я была въ Москвѣ, одна изъ старушекъ, бывшая ключница прадѣда моего, умерла; говорятъ прошлую зиму много дѣтей умерло отъ горловыхъ болѣзней.
— Мудренаго нѣтъ. Вы хотите сохранить оранжереи?
— О да, сказала Анюта.
— Такъ ихъ поправить надо, когда пріѣдетъ архитекторъ, попросите его осмотрѣть и сдѣлать смѣту.
— Мнѣ нужна больница и школа, оранжереи подождутъ; вы видѣли какіе огромные расходы.