— Да какъ же я оставлю васъ.
Въ порывѣ отчаянія она бросилась на диванъ и рыдала безъ слезъ. Маша стала подлѣ нея на колѣна, Ваня побѣжалъ за стаканомъ воды. И долго ее уговоривала Маша, и долго отпаивала водою. Папочка былъ не въ силахъ вынести этого ребяческаго, но столь сильнаго горя и махнувъ рукою вышелъ изъ комнаты.
Послѣдняя недѣля жизни Анюты у папочки пролетѣла какъ стрѣла, проползла какъ улитка. Дни тянулись, а недѣля пролетѣла. Анюта не спохватилась, какъ прошло четыре дня. То что въ недавнемъ прошломъ приводило ее въ восторгъ, вызывало теперь потоки слезъ. Однажды пришла портниха примѣривать новыя платья, одно черное шерстяное, другое изъ какой-то толстой матеріи, тоже черное (папочка сказалъ, что она должна носить трауръ по прадѣдѣ), но такое нарядное, съ такою красивою отдѣлкой, и еще платье сѣрое съ отливомъ и тоже съ красивою отдѣлкой.
— Это полу-трауръ, для праздника, сказала Маша, — не правда ли, Анюта, прелестное платье?
Но Анюта даже не взглянула на платья. Она вся въ слезахъ вышла изъ комнаты. Маша съ трудомъ уговорила ее вернуться и примѣрить ихъ. Удивленная портниха спросила о чемъ княжна такъ неутѣшно плачетъ.
— Ей грустно разстаться съ нами, сказала Маша, — она уѣзжаетъ къ роднымъ, въ Москву!
— Въ Москву! воскликнула портниха, такъ о чемъ же вы это, ваше сіятельство, убиваетесь! какой здѣсь городъ! это деревня! когда вы увидите Москву, вы и не попомните о К*. Я въ Москвѣ жила много лѣтъ въ ученьи, у мадамы, у французенки, на Кузнецкомъ Мосту. Извольте, княжна, повернуться, вотъ такъ, тутъ ушить надо, Марья Петровна! Какіе магазины, какія площади, вечерами Кузнецкой-то-Мостъ такъ и горитъ огнями! А что за Кремль! У соборовъ главы золотыя на солнцѣ горятъ, а на Царскомъ дворцѣ вся крыша золотая, и онъ одинъ, дворецъ-то, будетъ, почитай, больше всей нашей К*. А театры! Я видѣла «Дѣву Дуная», я вамъ скажу, я было съ ума спятила отъ восхищенія.
Анюта слушала; быть-можетъ и въ самомъ дѣлѣ въ Москвѣ хорошо и много есть въ ней дивнаго и чуднаго, что она удивитъ, но… но… одна… Они съ ней не ѣдутъ!..
И она опять ударилась въ слезы.
Мальчики видя ея неутѣшную печаль задумали ее расѣять и предлагали прогулки. Стоялъ день теплый и они всѣ поѣхали на лодкѣ, причалили и пошли въ боръ, гдѣ показались рыжики, которые Анюта любила сбирать и потомъ относить къ маменькѣ и Дарьѣ-нянѣ и вмѣстѣ съ ними солить ихъ. Но теперь Анюта не нашла ни одного рыжика и не находя сестеръ ушедшихъ въ глубь бора просила Ваню проводить ее домой. Мѣста были все тѣ же, ея любимыя мѣста, но расположеніе ея духа было иное и всѣ эти любимыя мѣста будто померкли, а любимыя забавы утратили всю свою прелесть. Широкая рѣка также быстро бѣжала, сверкая на солнцѣ алмазными струями, величественно стоялъ надъ ней голубовато темный боръ, торжественно въ пышной красотѣ заходило солнце, позлащая облака и окрашивая край неба въ пылающій пурпуръ; прозрачный туманъ, бѣлый какъ серебро, подымался съ зеленыхъ заливныхъ луговъ и изъ-за него виднѣлись черныя очертанія прибрежныхъ кустарниковъ и, какъ великаны, стояли сосны особняки, выдѣлившіяся изъ темнаго бора, но ни Анюта, ни Ваня провожавший ее къ лодкѣ не обратили вниманія на эту знакомую, но прекрасную картину, еще недавно вызывавшую такіе восторги и восклицанія. Они брели молча домой, не разговаривая между собою. Когда они сѣли въ лодку, они услышали за собою крики дѣтей.