— Тебѣ не стыдно будетъ войти въ чужой домъ, говорила Маша, — у тебя все есть, и все хорошее какъ слѣдуетъ.
— Мнѣ все равно, отрѣзала Анюта, — мнѣ все, все равно. Такая моя судьба. Меня какъ щепку швыряютъ отъ однихъ къ другимъ.
— Не грѣши, Анюта, сказала Маша, — Господь осыпалъ тебя своими благами. Будь умна, учись прилежно, а главное укроти свой нравъ; ты страшно вспыльчива и властна. Здѣсь тебѣ всѣ уступали, а онѣ хотя и тетки, но тебѣ люди чужіе и по тебѣ насъ судить будутъ и осудятъ.
— Какъ? спросила удивленная Анюта.
— Если ты будешь возражать, бунтовать, и по серьезному лицу Маши пробѣжала улыбка, словомъ, дашь волю своему нраву, онѣ скажутъ, что мы не умѣли воспитать тебя, что ты избалованная дѣвочка. А ты знаешь, какъ я и папочка тебя всегда останавливали. Да не плачь, и помни, что черезъ нѣсколько лѣтъ ты въ правѣ просить, чтобы тебя отпустили повидаться къ намъ. Онѣ не будутъ въ правѣ отказать тебѣ.
— Въ самомъ дѣлѣ, навѣрно, когда? спросила Анюта.
— Навѣрно, папочка говорилъ мнѣ, что въ семнадцать или восемнадцать лѣтъ ты даже имѣешь, по законамъ, право жить съ тѣми родными, съ которыми хочешь, но объ этомъ думать нечего, тебѣ здѣсь жить не пригодно, а пріѣхать погостить, пріѣзжай, было бы даже не хорошо съ твоей стороны еслибы ты не навѣстила насъ, особенно папочку, и забыла бы, какъ онъ любитъ тебя!
— Я не могу забыть васъ! воскликнула Анюта, и переходя отъ горя къ радости прибавила съ увлеченіемъ, — я ворочусь сюда къ вамъ, и не гостить, а жить! что бы ты Маша не говорила, я хочу жить съ вами, не гостить а жить хочу, непремѣнно. Семнадцати лѣтъ — мнѣ до семнадцати осталось пять лѣтъ, пять лѣтъ, это ужасно! повторила она и глаза ея опять отуманились.
— Ну, полно, Анюта, сказала Маша, — пять лѣтъ пройдутъ скорехонько. Черезъ четыре года Митя пріѣдетъ въ Москву, поступитъ въ Университетъ и часто, слышишь ли, очень часто будетъ навѣщать тебя.
Въ день отъѣзда Долинскіе пригласили священника и просили его отслужить напутственный молебенъ, папочка взялъ Анюту за руку и сказалъ: