— Положимъ такъ отвѣчала плачевнымъ голосомъ Александра Петровна, — но хорошо ли вдругъ и такъ круто! Дѣвочка росла какъ трава въ полѣ, бѣгала по полямъ и лѣсамъ, распѣвала какъ вольная птичка, дѣлала рѣшительно все что ёй вздумается, и вдругъ сжали ее какъ въ тискахъ. Надо же взять во вниманіе ея прежнюю жизнь.
— Да, сказала Варвара Петровна съ неудовольствіемъ и презрѣніемъ, — ее не воспитывали, а кормили и холили какъ любимаго щенка.
— Какъ умѣли любили, возразила съ жаромъ и волненіемъ Александра Петровна. — Ты несправедлива. Они обучили ее чему могли, научили ее любить Бога и старались смягчить ея нравъ. У нея сильный характеръ и воля.
— Ее-то и надо сломить.
— Направить волю, а не ломать.
— Мы это и дѣлаемъ!
— Вы ожесточите ее.
— Пустяки!
Сестры замолчали. Обѣ были недовольны. На другой день Анюта не появлялась; она сидѣла въ классной, потому что не хотѣла выучить и списать стиховъ. Александра Петровна говорила, что чувствуетъ себя хуже. Варвара Петровна боялась за сестру, но не считала возможнымъ уступить ей. Лидія по наущенію старшей сестры, умоляла Варвару Петровну простить Анюту.
— То-есть, отвѣчала она, — уступить упрямому и самовольному ребенку! Это противно моему долгу. Я никогда не соглашусь на это. Саша, Сашенька, не разстраивай ты себя и пожалѣй меня. Я ни въ чемъ никогда тебѣ не отказывала, но теперь не могу. Подумай, что выйдетъ изъ этой дѣвочки, если мы будемъ потакать ей, если позволимъ ей своевольничать. Вспомни какъ насъ воспитывали…, вѣдь крайне строго держала насъ мадамъ Монтильи, а мы вышли…