— Ахъ, Господи! Да вѣдь изъ острога онъ тебя не достанетъ, будетъ черезъ пріятелей денегъ просить, а самъ-то вѣдь на запорѣ будетъ. Драться-то вѣдь ужь нельзя ему будетъ….
Князь поднялъ голову, посмотрѣлъ на сестру и вдругъ вскочилъ со своего мѣста.
— Ахъ, Настенька! Умница! Соломонъ, ей-Богу! Слышь ты, Іуда, вашъ только царь Соломонъ эдакъ-то вотъ разсуждалъ.
Князь разцѣловалъ сестру, повеселѣлъ и воскликнулъ:
— Такъ! Истинно! Вѣрно! Ловко! Зеръ гутъ! Или прощенье полное, или чтобы тотчасъ на цѣпь и въ Бѣлозерскъ!! Ѣду въ Котцау, а отъ него къ «Романовнѣ» нашей!
Но прежде, чѣмъ отправляться по дѣламъ, князь долженъ былъ отвезти сестру домой.
Настя, вернувшись къ себѣ, самоувѣренно и спокойно разсказала теткѣ и сестрѣ подробности своихъ визитовъ по городу, кого она видѣла и что говорила и что слышала. Все это было выдумкой, она все время своего отсутствія просидѣла у князя Глѣба. Но лгать на этотъ ладъ Настѣ приходилось уже не въ первый разъ. И эта ложь не только не смущала ее, не только не была ей въ тягость, но, видя какъ довѣрчиво и опекунша и Василекъ выслушиваютъ ея выдумки, Настя становилась съ каждымъ днемъ смѣлѣе и съ каждымъ днемъ относилась къ обѣимъ съ большимъ пренебреженіемъ. Она начинала считать себя неизмѣримо выше ихъ разумомъ и способностями.
— «Онѣ вѣдь дуры», поневолѣ, мысленно разсуждала она.
Между тѣмъ, за послѣднее время, бесѣды съ братомъ наединѣ приносили свои плоды. Онъ поучалъ сестру и готовилъ ее на самую распущенную жизнь, въ виду своей личной пользы.